Кто-то, кто будет любить и оберегать (ЛП)
- Автор: ryanhasao3
- Язык: русский
- Жанр: Слэш
Электронная книга - «Кто-то, кто будет любить и оберегать (ЛП)». Краткое содержание книги:
Это жалко, но ему нужно время, чтобы поплакать. Он уже много лет не плакал. Слезы, пролитые в бою, от волнения или адреналина — не в счет.
Правда, были еще те, которые он пролил уже с Бакуго, чтобы установить связь и поделиться личным так, как никогда раньше не делал. Это считается. И сейчас было бы почти то же самое, если бы не одно но — Бакуго больше нет здесь, чтобы обнимать его в такой момент.
Он проглатывает имя Бакуго, переворачивается на другой бок и зарывается лицом в подушку.
Дает себе пять минут. Пять минут, чтобы намочить наволочку, словно он снова ребенок, пять минут сжимания простыней в крепко стиснутых кулаках — настолько сильно, чтобы они больше не дрожали, пока он гадает, почему, что он сделал не так. Затем поддевает край все еще расстегнутой и свисающей с плеч рубашки и грубо вытирает слезы с лица.
Он осторожно вычищает его до вышколенного пустого безразличия, которому научился, еще когда едва мог читать кандзи в учебниках. Одевается в чистую одежду, отпирает дверь и направляется к лестнице.
Прежде, чем успевает взять себя в руки, он снова начинает плакать в ду́ше.
Дни проходят на автопилоте, бессознательно и внешне легко. Даже несмотря на бушующую в мыслях бурю, он завтракает как обычно, ходит на занятия, тренируется, как и раньше, до того, как ослабел, делает домашние задания, ложится спать один.
Очевидно, люди знают: что-то не так. Айзава не ставит их вместе в спарринги и бросает на него подозрительные взгляды, когда якобы случайным образом распределяет их с разными партнерами. Он слышит, как Киришима что-то шепчет Бакуго, видит, как Каминари хмуро смотрит на него, словно его знаменитые три клетки мозга работают сверхурочно.
Даже Момо волнуется. Она несколько раз спрашивает, в порядке ли он, не случилось ли что-то с отцом, матерью, не связано ли это с четырнадцатью ручками, которые Бакуго взорвал в тот первый день. Шото успокаивает ее, говорит: все в порядке, он просто устал, он больше сидит над домашними заданиями — любые оправдания, которые может придумать.
Он дает себе неделю. Неделю наблюдений за затылком Бакуго на уроках и притворства, что ничего не произошло; неделю, когда сжимает ручку под столом и смотрит, как Бакуго ведет себя, словно они никогда не разговаривали; неделю прячет синяк на шее. Затем решает, что должен взять себя в руки.
Любовь — не то чувство, о котором ему когда-либо приходилось беспокоиться. Любовь, которую он испытывал к матери в детстве, никогда не исчезала. Он никогда не верил словам отца, что она бросила его, что он ей больше не нужен. Он всегда слышал шепот Фуюми, видел, что нападки Нацуо на него были слабее тех, что обычно получал Шото. Глубоко внутри него еще таилась любовь, спрятанная и защищенная от огня до момента, когда он наконец поедет навестить мать в больницу. Он всегда умел слепо принимать то, что его брат и сестра могли дать ему взамен на что угодно, что Шото им скупо выдавал, даже на расстоянии.
А теперь любовь внезапно становится тем, с чем он не знает, как быть. Все в нем вопит найти Бакуго, накричать и гореть заживо, пока не получит какого-нибудь объяснения.
Но он не дурак.
Возможно, ему вырвали сердце, использовали его чувства, но это не оправдание для слабости. Не оправдание тому, чтобы вести себя так, словно не может выполнять свои обязанности, если его не держат за руку, как ребенка.
Утро следующей субботы заполнено тренировками, он едва позволяет себе полсекунды, чтобы вздохнуть между подходами — и в это утро все совсем перемешивается. К тому времени, как Мидория появляется на плановой тренировке, Шото уже задыхается.
— Тодороки! Так ты не с мамой? — С глухим стуком он ставит сумку на пол и накидывает мастерку на плечи.
Шото качает головой и, стиснув зубы, продолжает бежать, несмотря на сильную боль в бедрах. Сейчас не до болтовни. Он еще недостаточно поработал, он до сих пор ощущает прикосновения Бакуго на себе, его руки, сомкнутые вокруг него и согревающие до глубины души.
Он мысленно бьет себя. Надо перестать думать об этом. Слишком поздно исправлять то, что испортил.
— Тодороки? — осторожно зовет Мидория и обходит его, пока полностью не оказывается в его поле зрения. — У тебя все нормально?
— Отлично, — отрывисто отвечает он. Складка между бровей Мидории совсем не похожа на складку Бакуго, но он видит в ней беспокойство. Шото запрыгивает на опоры по обе стороны беговой дорожки и нажимает кнопку выключения.
Прежде чем ему удается уйти в душ, чтобы стереть все остатки прикосновений с кожи и попытаться оживить пустое ничто, к которому ему придется привыкнуть, Мидория протягивает руку и ловит его запястье.
Шото мгновенно останавливается. Прикосновение мягкое, пальцы уверенные в своей хватке.
Это не Бакуго.
Шото тянет руку к груди, и Мидория отпускает его.
— Что происходит? — тихо спрашивает он.
Шото видит выражение его глаз. Тот же взгляд, что и до объявления войны во время спортивного праздника. Прямо перед тем, как он рассказал ему о своей матери, прямо перед тем, как спросил о наследии Мидории, прямо перед тем, как попытался найти что-то, хотя бы теоретически общее у них, найти другого утопающего в наследии, завести друзей, в которых он обещал себе не нуждаться.
Его брови приподняты, глаза широко раскрыты и блестят, губы поджаты, челюсть напряжена. Шото ничего не говорит, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица и желая, чтобы Мидория оставил его, ушел. Тот этого не делает.
— Кто-то, кто мне дорог, может скоро умереть, — говорит Мидория. Шото резко отдергивается, слова тщательно подобраны и произнесены таким спокойным тоном, что он невольно задумывается, не ослышался ли. — Мне не собирались рассказывать, но я спросил. И теперь знаю: я могу помочь этому человеку всем, чем смогу. Даже если это расстраивает меня, я хочу ему помочь.
Ох.
— Все хорошо, — настаивает он, улавливая ход его мыслей. Мидория уже делал так раньше: побуждал к разговору, давая что-то, чему можно посочувствовать, причину, по которой он захотел бы поговорить.
— Что-то не так, Тодороки. Я хочу помочь.
— Мне не нужна твоя помощь, — огрызается он.
Это ошибка. Мидория, слегка дернувшись, отшатывается. Шото опускает взгляд, чувствуя, как хмурятся брови, пока смотрит на его ботинки. Да что с ним такое? Он никогда раньше так себя не вел. Грубый, агрессивный, набрасывается и отталкивает, хотя Мидория не сделал ничего плохого.
Ведет себя как отец.
— Сказать тебе, что я думаю? — спрашивает Мидория. Шото не отвечает. Он не как отец, он не будет таким.
Мидория воспринимает его молчание как согласие, и Шото слышит вдох, прежде чем он продолжает.
— Думаю, в этом замешан Каччан. Я думаю, может быть, вы действительно были друзьями, как ты и сказал недавно. Помнишь?
— Он ничего не сделал, — настаивает Шото, бессовестно солгав. Когда он это произносит, слова не кажутся лживыми, хотя это так — в конце концов, даже если Бакуго причинил ему боль, Шото сам открылся и подставил уязвимое место под удар. Он позволил себе размякнуть. Он позволил себе угодить в эту проблему, он начал нуждаться в нем. Он тот, кто влюбился.
Мидория вздыхает.
— Думаю, вы с Каччаном были близки. Я не знаю, что произошло, но все видели, как вы были друг с другом. И, зная его, он, вероятно, понял, что вы близки, и запаниковал. А теперь ты не рядом, и ты растерян.
— Я не ребенок, — говорит Шото, повышая голос, несмотря на все попытки сдержаться. Он поднимает голову, глаза встречаются с глазами Мидории. Он заставляет себя не отводить взгляд. — Я не нуждаюсь в чьей-либо дружбе, чтобы быть героем. Мне не нужно, чтобы меня держали за руку.