Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

В-третьих, в России отсутствовал какой бы то ни было собственный опыт институционального республиканизма. В Пруссии также не существовало парламентского представительства, однако в начале века легко идентифицируется немецкая традиция политического обсуждения соответствующих проблем, имевшая референт в политической реальности (в виде революционных республик конца XVIII в.) и ориентированная на смену или пересмотр политического режима. В России обсуждение европейского представительства в официальной прессе не затрагивало основ самодержавной власти и лишь искало новых способов ее легитимации в либеральном духе (речь идет только о правлении Александра I).

В-четвертых, с рубежа 1820‐х и 1830‐х гг. в европейских странах началось стремительное развитие социалистических учений, интегрировавших в себя многие элементы республиканской доктрины. В Российской империи эти процессы интенсифицировались уже во второй половине XIX в.

В-пятых, примечательно хронологическое расхождение: во Франции и в Германии после 1815 г. началась дискуссия о природе представительства, в которой постепенно начал появляться и отчетливо «республиканский» голос. Во второй четверти века возникло республиканское движение, которое часто радикализировалось, но при этом сохраняло и свой особенный язык, и институты общественного мнения (печатные издания и кружки). В России республиканизм не имел такой публичной поддержки, а группы республиканцев не являлись самостоятельными игроками в политическом поле.

Таким образом, мы можем говорить об относительной «слабости» русской республиканской традиции в европейском контексте. Безусловно, восстание декабристов явилось значимым событием и свидетельствовало о готовности части военной элиты оспорить базовые принципы самодержавной власти. Впрочем, своей неудачей декабристы во многом были обязаны малой степени институционализации в масштабах империи, плохой структурированности публичного пространства, а также силе политического языка и идеологии «провиденциального монархизма», в том числе и в русской армии и гвардии, которые восставшим по большому счету так и не удалось мобилизовать. Более того, после 1825 г. в России республиканизм и вовсе оказался табуирован.

Здесь мы сталкиваемся уже с тектоническим разломом. После восстания декабристов язык «монархического провиденциализма», усиленный риторикой официального национализма, одержал убедительную победу над своими конкурентами и стал, по сути, едва ли не единственной формой публичного говорения о политике — во всяком случае до 1855 г. Этим обстоятельством обусловлена разная судьба республиканской речи в России и европейских странах. Во Франции, Британии и Германии язык республиканизма интегрировался в разные политические идиомы — либеральную и социалистическую. В России главным контрагентом республиканизма оставалась патерналистская концепция русской национальной идентичности, нашедшая свое выражение в уваровской триаде «православие, самодержавие, народность». Иначе говоря, благодаря Николаю I и С. С. Уварову республиканский язык и система ценностей не имели шансов стать частью никакой иной идеологии, кроме самогó официального национализма (что отчасти и произошло, если мы вспомним о столь принципиальном элементе доктрины, как «любовь к отечеству»). Во второй четверти XIX в. западники и славянофилы разработали альтернативный взгляд на русское прошлое и настоящее, однако, во-первых, их сочинения почти не циркулировали в публичном (печатном, а не салонном) пространстве, а во-вторых, зачастую они оспаривали николаевскую идеологию на близком ей языке русской религиозной историософии. Ситуация изменится после 1855 г., однако к этому времени республиканский язык уже станет в русской традиции «чужой» речью. Нам осталось рассмотреть два вопроса: а) как республиканский язык взаимодействовал с языком официального национализма и б) как власть в николаевскую эпоху смотрела на республиканизм.