Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
- Автор: (Голубовский) Михаил Соловьев
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-323-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Боги молчат. Записки советского военного корреспондента». Краткое содержание книги:
Вторая часть книги содержит написанные в эмиграции воспоминания автора о его деятельности военного корреспондента, об обстановке в Красной Армии в конце 1930-х гг., Финской войне и начале Великой Отечественной войны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
«Глупая я, неученая», — скажет. «Не знаю как помочь тебе, только вижу — маешься ты».
Братья письма Марку присылали, не отвечал он. С утра до вечера из конца в конец комнаты ходил, и ночью не успокаивался. Бывало, в полночь подойдет мать к двери в переднюю комнату — в комнате этой сестра Таня Марка поселила — вглядится в темноту и увидит сына. У окна стоит. Часами так стоял и даже не слышал, как в соседней каморке тетка Вера начинала тихонько плакать. Совсем тихонько плакала, а на другой половине дома услышат, и метнется оттуда женская тень. Таня появится в материной каморке, а через минуту промелькнет опять и в темноте дальней комнаты разнесется ее шепот:
«Степа, милый, проснись!»
Татьянин муж, Степан, был районным техником. Намотавшись за день, спал он крепко, но Таня растолкает его, разбудит.
«Проснись, иди к Марку».
«Зачем?» — спросит Степан спросонья.
«Иди, иди! Опять Марк у окна стоит».
«Да дайте вы человеку стоять, где он хочет», — сердился Степан.
«Молчи, Степа, молчи», — шептала она, помогая ему застегнуть рубаху. «Иди поговори с ним о чем-нибудь. Понимаешь, мама плачет, а он стоит у окна и не слышит».
Степан входил к Марку, говорил ему:
«Не спится. Давай о чем-нибудь поговорим».
Марк отделялся от окна.
«Неужели не спится?» — спрашивал.
«Не спится», — вздыхал Степан. «Может блохи завелись, или клопы, надо будет посмотреть».
Марк тихонько смеялся.
«Иди спать, Степан. Я думаю, что блоха уже угомонилась».
«Нет!» — вздыхал Степан. «Опять пошлет».
Марк умолкал, а Степан очень скоро и успешно засыпал на его кровати.
Изредка Марк писал в толстой тетради. Те самые мысли, которыми он не мог овладеть, он на бумаге хотел выразить, да получалось совсем не то. Искал он точных, простых слов, а напишет, перечитает и с раздражением закроет тетрадь — не то написано, не то и не о том. «Не человек, а мелодрама», — зло подумает он о самом себе.
Улучит мать час, когда он уйдет, возьмет его тетрадь, позовет Таню и скажет:
«Почитай. Опять сегодня писал».
Та прочитает последнюю страницу, заново написанную братом:
«Где вы, серошинельные люди! В подвиге вашем и жертве вера горела. А теперь — не тьма ли кругом? И в этой тьме, мне хочется крикнуть страшным и одиноким голосом: Где вы, серошинельные отцы мои! Много ли осталось вас? Не вы ли заполняете концлагеря, гибнете на лесозаготовках? Не ваши ли головы разлетаются под пулями шаровых? И вот — великое безмолвие, страшная тьма. И я один. И зову: Где вы, серошинельные отцы мои?»
«Бог знает, что он пишет. Отцов поминает», — шептала мать. «Один у него отец, а тут как будто много их».
Татьяна, как и мать, была обожжена тревогой за брата. Видела, что нехорошо у того на душе. Словно бьется он жестоко с самим собой. Иногда сестра переходила в наступление.
«Сегодня в школе спектакль, а после спектакля — танцы под духовой оркестр. Весело будет», — скажет ему.
«Дай Бог!» — равнодушно откликнется он.
«Приходили звать тебя», — наступала Таня. «Пойдем, Марк».
«Ты со Степаном иди, я дома посижу». Таня из себя выходила:
«Я так и знала», — сердилась она. «Сидишь медведем, никуда не вытащить. Хоть бы в колхоз сходил, а то колхоз имени Тимофея Сурова, а сын Тимофея Сурова и носа туда не кажет. Пойдем на спектакль, Марк!»
«Спасибо, Таня, не пойду. Мне хорошо дома, когда ты меня не трогаешь. Иди с мужем, я с мамой побуду. А в колхоз я как-нибудь схожу».
Но однажды взволновался Марк. Степан сказал, что старую суровскую хату будут сносить. Много раз, всё больше темными вечерами, Марк ходил к их старой хате. Вокруг теперь был пустырь, соседние дома давно снесены, чистое место готовилось, а для чего то чистое место, еще решено не было. Степан, который разрушениями и постройками заведывал — разрушений больше, чем построек — суровскую хату, пока мог, берег, оттягивал снос.
«Дальше нельзя откладывать. Опять в райком вызывали», — сказал он Марку.
Утром Марк к обреченной хате пошел. День был морозный, лежал чистый снег, ветром давно не тревоженный. Каменной стены, что когда-то двор от улицы отгораживала, не сохранилось. Сумрачное место тут теперь было — пустое, нежилое. Их хата в мир дырами окон всматривалась — рамы давно исчезли. Семенова пристройка и та клетушка, в которой отец с матерью жили, не сохранились, от кузни куча ломаного кирпича-самана осталась, но сама хата всё еще стояла. Марк через дверную дыру в нее вошел. Снегу сюда намело. Потолок перекосился, да он и во времена его детства не был прямым. Огляделся он, и сердце в нем жалостью колыхнулось. Полуразваленная, нежилая хата, а какая близкая, дорогая и всё еще живая! Вот в том углу отец сидел, бороду раздувая, Евангелие читал. Там их огромная кровать была. В хатыне печь уцелела, на стенах и потолке лохмотья штукатурки. Пахло пылью, высушенной морозом, а Марку казалось, что в хате всё еще жилой дух держится.