Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
- Автор: (Голубовский) Михаил Соловьев
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-323-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Боги молчат. Записки советского военного корреспондента». Краткое содержание книги:
Вторая часть книги содержит написанные в эмиграции воспоминания автора о его деятельности военного корреспондента, об обстановке в Красной Армии в конце 1930-х гг., Финской войне и начале Великой Отечественной войны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Но девятый вал осатанелости еще только накатывался. Прошло два года. На месте Ягоды, теперь уже открыто, воцарился Ежов. Патологическая страсть к убийствам окончательно овладела верхами. Чекистские органы были словно жабы, разбухшие от людской крови. Колхозница шла в поле с ножницами, «стригла» колосья, чтобы накормить детей — ее расстреливали за расхищение социалистической собственности. Рабочие просили лучших заработков — их гуртом ссылали на каторжный труд. Педагоги, врачи, инженеры, колхозники — все были отданы во власть беззакония. Мужчины, женщины, дети. Заключенных миллионы. Убитых не считают — с ними все счеты кончены.
Круг людобойства расширялся. Чем больше диктатор страшит, тем больше пугается сам. Эту мысль когда-то развивал Виктор Емельянович. Черная тень гибели пала и на неуязвимых. Неуязвимыми были старые большевики и немногие оставшиеся герои гражданской войны.
Старые большевики уходили туда, где многие из них были до революции: в ссылки, в тюрьмы. Теперь это было хуже, чем раньше. До революции кровавый царизм платил политическим ссыльным что-то вроде жалованья. Ленин в ссылке получал такое жалованье. В глухих местах, где копейка повышенную силу имела, на него можно было жить лучше, чем жили местные люди. Теперь старые большевики жалованья не получали. Обречены на истребление. Их держали в политизоляторах. Революция продолжала пожирать своих детей.
Общая участь не миновала и попервоначалу уцелевших героев гражданской войны. И они теперь не были нужны Сталину. Легендарный Ковтюх не дался — убили. Погиб Дыбенко, краса и гордость революции. Выбросился из окна и разбился насмерть Алкснис — воздушный главнокомандующий. «Последний полет», говорили о нем.
Девятый вал осатанелости захлестнул и тот далекий военный округ, в котором был Корней. Аресты. Одинокий Корней каждого своего командира и бойца почитал за родного сына и смирно принять их беды не мог. Требовал вызова в Москву, писал Сталину. Ответ пришел нежданный, негаданный. В штаб явились чекисты. Арест по приказу из Москвы. Командовал низкорослый, плюгавый человечек в высоких чинах.
Корней покорился бы — что поделаешь? — но дело испортил сам чекист. Кабинет Корнея был обыскан, личные бумаги связаны в пачку, служебные вручены начальнику штаба. Во всё время обыска, Корней стоял у окна, повернувшись спиной к чекистам. Плюгавый человечек, в петлицах которого было больше ромбов, чем в петлицах Корнея, грубо толкнул его, требуя повернуться.
«Ты знаешь, будь поосторожнее», — тихо сказал Корней. «Мал ты толкать меня».
«Подумаешь, птица какая», — развязно ответил чекист. «Сними-ка свои украшения», сказал он. Корней не понял. «Ордена давай!», приказал чекист. «Ишь, позолоты сколько на себя навел, как петух украсился!»
Может быть, и на этот раз Корней стерпел бы, но чекист протянул руку и взялся за ордена. У Корнея потемнело в глазах; тут уже не ему одному оскорбление наносилось, а всем, кто честной кровью ордена заслужил. Всё произошло мгновенно, люди, бывшие в комнате, даже удивиться не успели. Корней подхватил подмышки плюгавенького многоромбового чекиста, с размаху припечатал его головой стену. Бросил обмертвевшее тело на пол и вытер руки, словно что-то грязное только что держал.
Чекисты набросились на Корнея, били его рукоятками наганов. Окровавленного, так и не сняв орденов, увезли из штаба.
Через два дня в газетах было написано, что Корней Суров разоблачен, как враг народа. В частях были собрания. Единодушно голосовали за резолюцию, требующую его смерти.
Несколько месяцев от Корнея не было писем. Потом Иван прислал пакет, а в нем военная газета с резолюциями, требующими казни Корнея Сурова. Скрыв правду от матери, Марк уехал в Москву.
Дней через десять в огромном кабинете Ворошилова с величественной старинной мебелью можно было видеть Родионова. Он теперь был командующим военным округом. Разговор шел о Сурове.
«Что я могу сделать?» — разводил руками нарком. «Сталин запретил вмешиваться в дела НКВД. Там царем и богом Ежов. Мое слово ему, что слону дробина».
Родионов постарел, но был всё тем же кряжистым Панасом из степного села — медлительным, немногословным, упрямым.
«Вы, Клим Ефремович, лучше моего знаете, как ему помочь», — сказал он. «Ведь не помочь, значит предать. Подумать только, что делается! В моем округе половину командиров пересажали».
«В твоем округе! Да знаешь ли ты, что тысячи и тысячи командиров арестовано?»
«Что же это, Клим Ефремович? Ведь всю армию силы лишат!»
«Ты думаешь, я знаю?» Ворошилов говорил, а сам глаза прятал. «Ты думаешь, если я нарком и член политбюро, то это что-нибудь значит? Я не могу ничего остановить. Коссовского до полусмерти били, беззубым оставили. Уварова изуродовали, как бог черепаху. Что я могу поделать? Принесут приговор Сурову — подпишу. Мое дело сопливое».