Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма
- Автор: Орфёнов Анатолий Иванович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Лань: Планета музыки
- ISBN: 978-5-8114-7024-2
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма». Краткое содержание книги:
Книга не только «о времени и о себе» — она о современниках, о друзьях и недругах, о вечных ценностях, о любви к опере, о «тайнах мадридского двора» Большого театра времен Сталина, Хрущёва и Брежнева, о превратностях и подарках судьбы, о том, насколько важна в жизни артиста семья.
Предназначается широкому кругу читателей, интересующихся оперой и вокальным искусством, в том числе профессиональным и начинающим певцам, а также обучающимся пению и всем интересующимся музыкальным театром.
Но не только исполнением романсов Чайковского были заполнены для Лемешева 30-е годы. Первым из наших исполнителей он выступил с сольным концертом, целиком составленным из произведений советских авторов — мало кто решался на подобный риск. Некоторые композиторы посвящали свои песни и романсы Сергею Яковлевичу, рассчитывая на его первое исполнение в концерте. Так было со многими песнями Анатолия Новикова, Тихона Хренникова, Матвея Блантера, Исаака Дунаевского, Юрия Милютина, романсами Юрия Шапорина и Георгия Свиридова.
Но время шло, а в Большом театре почти все оперные спектакли, поставленные в конце 30-х годов, по-прежнему не давали работы лирическим тенорам. «Иван Сусанин», «Черевички», «Броненосец „Потёмкин“», «Мать» Желобинского — всё это были очень нужные и по-своему интересные спектакли, но не для Сергея Яковлевича и всех других лирических голосов. И наконец — творческая радость! «Ромео и Джульетта» Ш. Гуно с Лемешевым в главной роли! Событие! Премьера состоялась 22 июня 1941 года — в этот же день началась война. А с ней — воздушные тревоги, налёты вражеской авиации, эвакуация Большого театра в Куйбышев. Лемешев заболевает. Настолько серьёзно, что приходится лечиться от туберкулёза, применять пневматоракс. Когда лёгкое фактически выключено из работы и певцу приходится дышать только одним лёгким — это значит не полностью владеть своим дыханием при пении. Но он поёт, упорно преодолевая недуг, — Лемешев не мог не петь. В тот момент мы особенно сдружились. Мы жили тогда в одном доме на улице Немировича-Данченко, часто встречались в тёмные и тревожные осенние вечера.
Большой театр выехал на эвакуацию в Куйбышев. Одна из вражеских бомб попала в основное здание театра, повредив вход и часть фойе, так что играть спектакли было уже нельзя. Оставшаяся в Москве часть труппы (Е. Катульская, Ф. Петрова, И. Бурлак, В. Малышев, М. Соловьёв, В. Политковский, Ф. Фокин и некоторые другие) начала играть спектакли в Филиале на Пушкинской улице. Шли «Онегин», «Севильский цирюльник», «Риголетто», «Травиата». Так получилось, что в это время и я начал работать в Филиале Большого театра, совмещая свою работу с Театром Станиславского и Немировича-Данченко. Так мы с Сергеем Яковлевичем стали коллегами. Здесь уже по-настоящему и началась наша творческая дружба. Я никогда не стеснялся заменить Сергея Яковлевича в спектакле, и он это всегда ценил. Иногда это было просто, но чаще всего — трудно.
Всё дело в том, что особенно в те годы в Большом театре (и не только там) был целый культ поклонников Лемешева — «лемешистов», которые насмерть стояли против поклонников Козловского, «козловитян». Они были разных возрастов и различных профессий: от учащейся молодёжи до офицеров и маршалов Советского Союза. И не все и не всегда понимали, что артист, заменяющий того или иного певца, не виноват, что их любимец заболел. Некоторые даже были склонны думать, что это вовсе не болезнь, а просто каприз. Но я иногда был даже рад, что заменяю Лемешева или Козловского. Огорчён в таких случаях я бывал лишь отношением определённой части публики. Так, например, когда спектакль передавался по радио, то благодаря трансляции, в которой был объявлен Лемешев, тебя узнавала самая широкая публика, сыпался поток писем, иногда критических, но чаще благодарственных. Были и грустные моменты. Однажды в январе 1948 года часов в пять вечера раздаётся телефонный звонок, и чей-то очень знакомый, но совершенно изменившийся голос зовёт меня:
— Толя, это ты?
— Конечно, но с кем я говорю?
— Это Серёжа.
— Серёжа, что с тобой, ведь у тебя сегодня Ленский?
— Дав том-то и дело. Сегодня мы хоронили нашего директора Якова Леонтьевича Леонтьева, я стоял в почётном карауле и представил: скоро и меня, наверное, будут вот так хоронить. (Серёжа был особенно тяжело болен в это время.) Пришёл домой, и на нервной почве голос совсем пропал!
Что в таком случае делать? Встаю и иду в театр, где никто ничего не знает… И таких случаев было немало. Ну а публика? Она всегда была разная. Одни всё «прощали», если певец пел достаточно хорошо. Другие, которых, к счастью, было меньше, иногда бросали в «обидчика» своего кумира (а таковым они считали любого, кто «осмеливался» заменить Лемешева) медными пятаками, стараясь попасть в него с верхних ярусов.
Много спектаклей мы репетировали и пели вместе, особенно в конце 40-х-начале 50-х годов. В опере Вано Мурадели «Великая дружба» мы с Сергеем Яковлевичем исполняли партию Джемала. Я пел спектакли для публики 7 и 9 ноября 1947 года, а Сергей Яковлевич — тот самый злополучный показ правительству, за которым последовал несправедливый разгром и Большого театра, и так называемых формалистов — Шостаковича, Прокофьева и некоторых других советских композиторов. Затем «за грехи наши тяжкие» мы вместе посещали Университет марксизма-ленинизма при Центральном Доме работников искусств, где нашим руководителем был талантливый Виктор Константинович Скатерщиков. Но и здесь мы «не сдавались» и спорили, что в музыке Вано Мурадели нет никакого «формализма». На нашу «дерзость» немного ворчали, хотя внутренне понимали, что Мурадели был только поводом для разгрома.