Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

Однажды Лемешев рассказал мне о том, как, приехав на гастроли в Тбилиси, где, как известно, одна из самых строгих и требовательных аудиторий, он засомневался: как-то пройдёт его первое выступление в «Фаусте».

— Пою, сидя у себя в номере, всё кажется хорошо, а вот пресловутое до в конце арии не получается так, как хочу! Выхожу из гостиницы на спектакль, а маляр, красящий лестничную клетку, говорит мне вслед: «Вот жизнь! Попоёт немножко и такие деньги загребает, а я вот целый день крашу стены за гроши!». С каким удовольствием в тот миг я бы поменялся местами с этим маляром, такой был страх перед грузинской публикой! Ведь если «пройдёшь» в Тбилиси — перед тобой откроются все театральные двери нашей страны.

Другой случай поведали мне очевидцы из Саратова, куда молодой Лемешев заезжал на гастроли. Так велико было желание победить, спеть хорошо, что он дал зарок: «Если спою хорошо, пройду до гостиницы на руках!» И, говорят, прошёл под аплодисменты толпы поклонников.

Шли годы. И вот в 1931 году был объявлен дебют молодого Лемешева в Большом театре. Нам, студентам, всегда было нелегко попадать на спектакли в Большой театр, и мне не удалось услышать лемешевский дебют в «Снегурочке», где он пел царя Берендея. Но на его первый «Онегин» в Филиале Большого театра я уже прорвался. Нужно сказать, что в те годы в Большом театре был выдающийся состав исполнителей на партии лирического тенора. Допевал последнее Леонид Витальевич Собинов. И хотя голос великого певца, быть может, и звучал более напряжённо, чем раньше, всё же обаяние личности и неповторимый собиновский тембр заставляли трепетать сердечные струны слушателей, пленяя верностью трактовки романтических образов, вокальной культурой, верностью сценического воплощения. Ярко расцветало своеобразное искусство Ивана Семёновича Козловского. Отличными исполнителями лирического репертуара были Сергей Петрович Юдин и Александр Иванович Алексеев (с которым Лемешев подружился ещё у Станиславского). Приезжал из Ленинграда Николай Константинович Печковский и чаще всего пел Ленского, Германа, иногда Хозе.

И вот начался «Онегин». В главных партиях — молодые, голосистые певцы. Всеобщий любимец, красавец Пантелеймон Маркович Норцов и выглядел, и звучал как подлинный Онегин. Татьяна — Мария Викторовна Баратова, Ольга — Бронислава Яковлевна Златогорова. Какие имена! Мы, студенты, заполнившие галёрку, гудели и делились впечатлениями от каждой ноты, каждого звука. Но прежде всего нас увлекал новый Ленский — Лемешев. Некоторые из нас, особенно поклонники других кумиров, пытались критиковать, говоря: «Ну что ж, в Большой театр пришёл пятый Ленский». И не поймёшь, что же за этим скрывалось. То ли пятый по счёту, то ли пятый по качеству? Когда я задумываюсь об этом теперь, то невольно говорю себе: сколько же надо было терпения, труда и таланта, чтобы из «пятого» Ленского превратиться в одного из самых лучших, а в чем-то даже неповторимого!