Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

Репертуар Козловского был огромен, но почти все свои партии он исполнил ещё до Большого театра. В Москве он «повторял» пройденное, постепенно заменяя тех артистов, кто уступал ему дорогу, и тем самым непрерывно совершенствовал своё искусство. Однако не все партии оставались в репертуаре Козловского надолго. Некоторые он просто не любил, некоторые перестал петь потому, что считал их слишком драматическими или не вполне лирическими. Пинкертон в «Чио-Чио-сан» Пуччини или Джеральд в «Лакме» Делиба — слишком крепкие партии для лирического тенора, требующие насыщенности звука и напряжения голоса. Всё это было не свойственно природе Козловского. Быстро отошёл от него и Дубровский, ведь в опере Направника только дуэты с Машей да знаменитый романс написаны для лирического голоса и содержат в себе лиризм, а вся остальная партия героя драматически очень насыщенна. А Козловский не терпел и не принимал никакого насилия над голосом, всю жизнь внимательно следил за состоянием своего вокального аппарата, точно знал, что полезно, а что вредно, пел только то, что не могло бы повредить голосу. Он был умный и дальновидный певец, что для теноров в принципе не типично. Вот ещё одна причина его удивительного вокального долголетия.

Я был многократным свидетелем того, как во время спектаклей Козловский, не желая портить голос и давая понять дирижёру и оркестру, что нельзя аккомпанировать так громко, буквально переставал петь. Были случаи, когда, например, в каватине Владимира Игоревича в опере Бородина «Князь Игорь» Козловский выходил на сцену и почти не пел. Испуганный дирижёр, не слыша певца, «убирал» оркестр, и на фразе «зовёт к свиданью» голос Козловского начинал доходить до слушателя в полном блеске. Так Иван Семёнович заступался за всех других певцов и спорил с симфонизацией оперного оркестра, которой, к сожалению, так увлекаются многие дирижёры. Ведь в Большом театре дело дошло даже до того, что в 1936 году с приходом на должность художественного руководителя С. А. Самосуда пол в оркестровой яме подняли на метр вверх, расширили помещение оркестра за счёт двух первых рядов партера, после чего певцам стало намного труднее доносить звук в зал. Уже при Е. Ф. Светланове мы хотели вернуть всё назад — опустить оркестр до прежнего уровня. Но не тут-то было! Наша техническая часть за эти годы ухитрилась проложить под полом оркестровой ямы все трубы центрального отопления и иные коммуникации, и чтобы вернуть то, что было продумано теми, кто в своё время создавал идеальную акустику Большого театра, нужно было бы закрыть театр на полгода! И Козловский своими «выходками» заставлял оркестр уважать труд певцов. К сожалению, эта проблема и до сих пор не решена.