Избранные труды по русской литературе и филологии

Из письма Слонимскому явствует, что обращение к форме мыслилось Эйхенбаумом не иначе как в рамках новой «живой теории», которая была бы сравнима с опоязовской и которая – это было очевидно обоим корреспондентам – не могла появиться за несколько послесталинских лет в обескровленном литературоведении. Для Эйхенбаума ответ на вопрос «как быть литературоведом?», с тех пор как он возник и до середины 50‐х гг., подразумевал невозможность любого систематического теоретизирования. Едва ли не единственный случай, когда историко-литературный материал сопровожден рядом теоретических соображений, – статья «Толстой и Поль де Кок» (эти соображения посвящены вопросу об инолитературных влияниях, интересовавшему автора с 10‐х гг., – см. ЭОЛ, 161–162 и 472). Показательная деталь: говоря о том, что «Крейцерова соната» – «своего рода художественный памфлет, предающий позору „классическую“ традицию романа», Эйхенбаум далее как бы заново, с чистого листа и с опаской вводит излюбленное опоязовское понятие: «Можно даже сказать, что это нечто в роде пародии на него, если со словом „пародия“ не соединять обязательно комического смысла: взяты классические, типичные положения любовного романа, но вывернуты наизнанку <…>»[729].

Вне истории литературы, хотя бы уродливо обуженной и догматизированной, пространства для маневра не существовало. Эйхенбаум прозрачно намекал на это в поминальной речи о Б. В. Томашевском, указывая на трагические черты в биографии коллеги, обусловленные не личностью его, но внешними обстоятельствами. Вспоминая «Поэтику» Томашевского, с ее разделами – метрика, стилистика, тематика, – он утверждал: «Задача объединения, задача найти научный центр, научную проблему и решение, вокруг которого было бы можно все расположить, оставалась его научной мечтой»[730]. Эйхенбаум подчеркивает, что уже в середине и затем в конце 20‐х гг., когда вышла книга «О стихе», Томашевский предвидел: его «дальнейший путь <…> в области теоретической работы и стиховедения» станет «очень затруднительным». Констатировав, что «русское стиховедение в тридцатые годы застопорилось, отошло по разным причинам на задний план», Эйхенбаум затем еще раз педалирует это неопределенное, но в данной аудитории весьма внятное (и для друзей, и для врагов) указание: «…нечто, что помешало правильному научному развитию тех планов, которые первоначально у Томашевского складывались» (306). Он многозначительно цитировал посмертно опубликованную, написанную «со смешанным чувством гордости и досады» рецензию Томашевского на книгу Б. Унбегауна «Russian Versification» (1956) – чтобы сказать: «…вот выходит в Оксфорде такая книга. А где же она у нас? У нас с конца двадцатых годов нет такой книги. Мы не можем ее положить на стол <…>» (307). Это – краткая подцензурная версия (оформленная в деловом, «производственном» стиле – так сказать, «догоним и перегоним») тех же мыслей и эмоций, что неделей раньше зафиксированы в дневнике после беседы с А. Рипеллино (см. в гл. 2). Очевидно, что, говоря о «научной трагедии последних лет жизни Бориса Викторовича (не боясь этого слова), когда он производил впечатление человека мятущегося, рвущегося, ищущего, идущего к тому, чтобы доработать, доделать то, что было задумано в двадцатые годы» (307), Эйхенбаум давал выход и своим представлениям об «обратном пути», своим надеждам «досказать».