Избранные труды по русской литературе и филологии

Любопытен же, прежде всего, нюанс, уже с трудом улавливаемый при сегодняшнем чтении работы. Заведомое преувеличение, а то и приписывание политического значения литературным текстам, если они не принадлежали авторам первого ряда историко-литературного пантеона, патронируемого государством, являлось, в частности, заявкой на повышение статуса данного писателя, на приближение его к этому ряду держателей «освободительного» потенциала, культурных предков революции – и тем самым на расширение за счет «кандидата» поля литературоведческих занятий, ограниченного идеологическими предпочтениями и фобиями. В данном случае исследователь отдалял Баратынского, скажем, от Дельвига или Жуковского, а по линии «поэзии мысли» от Веневитинова или Тютчева и приближал к Пушкину, декабристам, Лермонтову. Он уже ранее пытался это сделать в небольшой газетной статье к 100-летию смерти поэта – но должен был и оговорить иерархию, и удостоверить отсутствие дурных свойств: «В стихах Баратынского, действительно, еще нет того прямого гражданского языка, каким заговорил Лермонтов, а после него Некрасов; но даже в самых интимных и личных его стихах звучит голос поколения, голос истории, а вовсе не отъединенной от мира личности» (ОП, 320). Через десять лет недостающая прямота обнаруживается по крайней мере в одном, прозаическом его тексте.

Далее, нюанс вовсе незаметный и различимый лишь в свете дневниковых высказываний: изложение и цитация предисловия Баратынского – несомненная аллюзия на советскую литературу 40–50‐х гг. Отпор поэта моралистическим требованиям своего времени выглядел весьма поучительно в проекции на соцреалистический кодекс. Эйхенбаум не мог не услышать отзвук «платоновского вопроса» (корреспондировавшего, как мы видели, с «ленинско-толстовским» комплексом) в цитированном им рассуждении Баратынского о том, что, последовательно подчиняясь общепринятым ригористическим правилам, придется «из следствия в следствие, заключить с логическою основательностью, что в благоустроенном государстве должно запретить литературу» (ср. запись от 17 сентября 1957 г., приведенную выше). «В таком случае должно запретить и человека», – писал Баратынский. В сделанных 18 апреля 1957 г. подготовительных записях к выступлению в ленинградском отделении СП (упоминавшихся нами – эпизод обмена письмами с З. Л. Дичаровым) сказано, в частности: «…проблема литературы – не в создании „положительного героя“, а в соотношении доброго и злого, высокого и низкого, и писатель должен знать порок» (ср. «смешанные характеры» у Баратынского). Эйхенбаум как будто одергивает себя, чтобы не быть слишком академичным: «Даже не то: личная добродетель не есть профессиональная задача писателя». Под добродетелью здесь подразумевается все то, что делало писателя советским писателем – вечным «положительным героем» социалистического общества («идейность», «общественное лицо», «гражданская позиция» и т. п.), т. е. все то, что покрывалось понятием «сознательность», над которым бился Эйхенбаум в 40‐х гг.