Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Немаловажны в данной связи музыкальные интересы, свойственные Эйхенбауму с юности, но опять-таки получившие в советских обстоятельствах специфическое значение. 9 июля 1953 г. он так объяснял в дневнике намерение обратиться к музыковедческим книгам: «…очень потянуло в эту сторону, п. ч. слово очень изолгалось и стало противно» (ср. ЭОЛ, 30). Через год, 23 июля 1954 г. фигурирует уже собственный «музыковедческий замысел (зародыши – в „Мелодике стиха“)». В дальнейшем этот замысел упоминается неоднократно, однако форсировать осуществление его не предполагалось. Он обращен, с одной стороны, к «музыкальной семантике» – так обозначает тему Эйхенбаум, – а с другой, связывался с необходимостью широкого (более широкого, чем может казаться по упоминанию «Мелодики стиха») теоретического обновления. В записи от 10 июля 1958 г. (сделанной после беседы с Е. А. Мравинским об 11‐й симфонии – «1905 год» Шостаковича) замысел значится под вторым номером, а первая из «очередных теоретических задач» – «выйти из круга старых, изжитых „измов“ – найти новую терминологию для истории искусства».
В таком контексте «мастерство писателя» оказывалось паллиативным литературоведческим объектом. Замечательна формула, употребленная для характеристики его в письме Слонимскому: «безыдейные пережитки формализма». Определение значит здесь: «обходящийся без теоретических идей», но очевидно также каламбурное столкновение с советским словоупотреблением, в рамках которого это определение (а также и определяемое в эйхенбаумовской формуле – «пережитки»!) несло сугубо политический оценочный смысл. Теперь он не только помещает это определение в «новый пейзаж», но и, так сказать, берет себе (следует, однако, учитывать и досоветское словоупотребление – такого рода лексические коллизии представляют специальный интерес; ср., например, «декадент, декадентский» как обозначение, содержащее негативную оценку, в начале века – и в советском применении).
Что же касается самого концепта «мастерства», то в 20‐х гг. Эйхенбаум видел в нем вульгаризацию поэтики[738]. В набросках, относящихся к выступлению 1933 г. о Мандельштаме, «формула „мастерства“» и тем самым вся концепция «литературной учебы» отвергается на том основании, что форма – явление системы, а «система не может быть плохой или хорошей»; «поэт – изобретатель словесных систем», которые в ходе литературной эволюции подлежат не разучиванию, но неизбежному преодолению. С другой, социологической стороны, «„мастер“ – понятие эстетское» и «типично буржуазное» (либо это «плехановщина», что в данном случае, по-видимому, значило: «мастерство» – как внешняя обработка, художественное оформление «социального эквивалента», который Плеханов предлагал отыскивать в литературном произведении)[739] – и Эйхенбаум, по сути дела, призывал «культуру социализма» опереться на опоязовские представления (ЭОЛ, 448, 449). На практике же приходилось опираться ему на нее – и в концовке статьи 1935 г. о Полонском говорится: «Стиховое мастерство Полонского должно быть учтено и освоено современностью, как и мастерство Фета, Случевского». Позднее из круга бывших формалистов раздалась отрицательная оценка работы под таким же названием, как (еще через 20 лет) у Слонимского, – в рецензии Томашевского на вышедшую в 1938 г. книжку А. Г. Цейтлина[740]. Говоря в письме Слонимскому о «современных „мастерствах“», Эйхенбаум разумеет, кроме работы адресата, еще одну книгу, озаглавленную так же и принадлежащую Д. Д. Благому (она вышла в 1955 г.), и, вероятно, «Мастерство Некрасова» К. И. Чуковского, вышедшее к этому времени двумя изданиями. По-видимому, признать их в качестве попыток, как-то оживлявших литературоведение после глубокого упадка[741] (в этом смысле Слонимский и говорит, с долей самоиронии, о «несколько вольнодумном направлении книги»)[742], мешали не только давние несогласия с авторами (а также одиозная репутация Благого), но еще и последних лет впечатления от академического быта, полученные после возвращения на службу в Пушкинский Дом. Негодовавший в 20‐х гг. на подражания формализму и «корректировки» его у авторов, от него далеких, Эйхенбаум мог теперь сравнивать с теми, по крайней мере вполне естественными явлениями нечто куда более извращенное. 25 марта 1958 г. он записал после обсуждения (накануне) написанной Г. М. Фридлендером главы для коллективной «Истории русского романа»:
738
В статье «В ожидании литературы» (1924) такова насмешливая цитация рассуждений П. С. Когана о мастерстве Демьяна Бедного (Эйхенбаум Б. Литература. Л., 1927. С. 281). Однако в позднейших текстах, с отступлением формалистов, само обозначение «мастер» он употребляет – стараясь придавать ему конкретный смысл, так или иначе отличный от обычного комплиментарного и, с литературоведческой точки зрения, неопределенного. В «Моем временнике», рецензируя книгу Стефана Цвейга о Толстом и полемически обсуждая импрессионистическую и беллетризованную подачу «персонажа», он в противовес говорит, в частности, о Толстом – «мастере-профессионале». Статья о Лескове (1930) начинается с напоминания устоявшегося мнения о языковом мастерстве писателя, в следующий раз при ссылке на это мнение слово мастер дано в кавычках (ОПр, 327, 330). В собственно авторском употреблении оно концептуально нагружено: «Лесков – не эстет, а мастер славянофильской школы, отошедший от ее теории, но возведший ее филологическую практику в художество» (339). В концовке автор как будто позволяет себе облегченное словоупотребление – «тонкий мастер», но тут же корректирует: «Лучше даже назвать его не „мастером“ (это слово достаточно опошлено эстетизмом), а „художным“ мастеровым – как его же Левша» (следует перечисление других подобных героев). И далее, с уже знакомым по ШГ (см. прим. 35, статья писалась сразу после книги) обыгрыванием современной социальной номенклатуры: «Он – кустарь-одиночка, погруженный в свое писательское ремесло и знающий все секреты словесной мозаики. Отсюда – его гордость и обида на идеологов» (ОПр, 344, 345). Когда речь идет о таких факторах писательства, которые Эйхенбаум называл творческими стимулами, он снова отводит понятие мастерства – например, в объяснении трудностей в работе над «Анной Карениной»: «Страхов толкует Толстого как благополучного писателя, „великого мастера“, который страдает „муками рождения“ и борется с техникой. Это, конечно, не так. Дело было не в технике, а в отсутствии настоящих „подмостков“, настоящего пафоса» (СГ, 140–141; «подмостки» – из письма Толстого Фету, октябрь 1875 г., цит. там же, 138).
739
Ср. иронический пассаж о том, как Г. Горбачев (в «Очерках современной русской литературы», 1924) вспоминает завет Плеханова «социологически объяснять данную художественную форму <…> прибавляя, что великий „теоретик марксизма“ сам следовал этому завету „и редко и неохотно“» (Эйхенбаум Б. Литература. С. 287). К 1933 г. официальное отношение к первому русскому марксисту значительно посуровело – отсюда и стандартное для подобных случаев пейоративное обыгрывание фамилии («плехановщина») в заметках Эйхенбаума.
740
Звезда. 1940. № 8–9. Но тогда же, согласно хронике работы ИМЛИ, группа литературоведов, включая того же Томашевского и Бонди, занималась «детальным изучением вопросов мастерства А. С. Пушкина», на 1941 г. была запланирована подготовка к печати специального сборника (Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1940. № 1. С. 121). По-видимому, московские официальные академические нравы, о которых писал Эйхенбаум Г. Л. Эйхлеру (см. прим. 127), были перед войной не столь уж отличны от ленинградских или сближались с ними, допуская и даже негромко культивируя тяготение к некой «неформалистической» поэтике (сам термин мог поглощаться идеологическим литературоведением, как, например, в статье Л. Тимофеева «Поэтика В. В. Маяковского» – в указ. номере «Известий ОЛЯ»). Эти веяния должны были облегчить появление такой значительной работы, как «Слово и стих в „Евгении Онегине“» Г. О. Винокура (в комментариях М. И. Шапира приведены сведения, говорящие о высокой оценке ее Эйхенбаумом: Винокур Г. О. Филологические исследования. М., 1990. С. 345). Следует, по-видимому, учитывать, что канонизация Маяковского стимулировала «прикладную» поэтику; как бы под эгидой трактата «Как делать стихи» появились, например, работы: Тренин В. В мастерской стиха Маяковского. М., 1937; Гриц Т. Рифма Маяковского // Литературный критик. 1939. № 3; Соколов Н. О словаре рифм Маяковского // Литературная учеба. 1938. № 10.
741
Ю. Г. Оксман в письме автору книги о Некрасове от 1 апреля 1953 г. утверждал, что «вопросы именно „мастерства“ сейчас всех так кровно интересуют» (Оксман Ю. Г. – Чуковский К. И. Переписка / Предисл. и комм. А. Л. Гришунина. М., 2001. С. 44). Несмотря на восторженный тон письма, это утверждение следует читать как свидетельство – констатацию усталости от официального литературоведения, на что в данном случае указывают и кавычки при слове мастерство, которое оказывается полуусловным обобщенным обозначением тематики литературоведения неофициального и неакадемического. В связи со вторым изданием Оксман 29 марта 1955 г. высказал мнение (опять-таки в несколько аффектированном контексте) о том, что книга «является для русских филологов своеобразным введением в литературоведение» (Там же. С. 67).
742
О ситуации в литературоведении конца 60‐х – начала 70‐х гг. в связи с тем же вопросом: Чудакова М. О. Литература советского прошлого. М., 2001. С. 74–76.