Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Обоим ученым оставалось двигаться в одном единственно возможном направлении. Шаги Пумпянского были много решительнее, сделаны раньше и сильнее сказались на текстах, вплоть до «культполитпросветительского» обличения религии, «культурной реакции», куда попадает и европейский романтизм, а также символизм (не говоря уже об апологетике «нашей восходящей эпохи» и т. п.). Своей известной работе «Стиховая речь Лермонтова» он предпослал сводку советского толкования творчества поэта, сославшись в самом начале на «большие успехи, достигнутые историко-литературной наукой в последние годы» (конкретный идеологически-академический смысл этикетной ссылки, видимо, таков: успехи обусловлены развенчанием «вульгарного социологизма»; тем любопытнее, что по идеологической расцветке работа в общем мало отличается от его статей о Тургеневе 1929–1930 гг.). При этом он ориентируется именно на Эйхенбаума (вплоть до ссылки на его недавнюю газетную статью, озаглавленную цитатой из Герцена – «Ненависть из любви», так что и Герцен оказывается подан через Эйхенбаума). Как и последний, Пумпянский проходит через отрицание (здесь не объявленное) своих прежних мнений. Так, подчеркивая, что Лермонтов не был в «историческом одиночестве», что индивидуализм его – мнимый, он тем самым утверждает противоположное тому, что настойчиво говорилось в лекциях: «никогда моя жизнь не приобретала такого значения»; «душа, осужденная жить только собою, в себе, без антропологического содружества…»; «вечность личности, не умещавшаяся в историческом человечестве, уместилась в природно-царственном сверхчеловечестве» (о «Мцыри»)[722].
Эйхенбаум воздерживался от увязки лермонтовского материала со схемой «трех этапов освободительного движения»; это особенно заметно в конце статьи в издании «Библиотеки поэта» (см. ОП, 213), где соответствующая ремарка «напрашивалась» бы по идеологическому этикету, – так размещались ленинские цитаты в статьях о Толстом (см. выше). Пумпянский предпочитает увязку и оформляет ее так: Лермонтов «как политическая личность» – «закономерное звено <…> между первым и вторым этапами истории русского революционного движения» (рядом, как и у Эйхенбаума, – о том, что Лермонтов «не эпигон декабризма»)[723]. Однако и эта «простота» не дает оснований упрощать общую картину филологической жизни конца 30‐х гг. – ведь Пумпянский выступил с формалистской sui generis статьей, в которой открыто и с пиететом отправлялся от книги Эйхенбаума 1924 г. (сам Эйхенбаум мог себе позволить ссылаться на нее только в комментариях к изданию «Academia»). Он принимает все вмененные презумпции и требования «культурной генеалогии», всю идеологическую часть, но, в отличие от Эйхенбаума, стремится в образующихся «в последние годы» академических рамках произвести своего рода сложение: государственная идеология плюс (в интересах советской науки) поэтика или у´же – стилистика как филологический инструментарий. И едва ли не самое замечательное в данной связи – попытки приписать стилистическим наблюдениям (концепция двух стилей лермонтовской поэтической речи) специальный смысл, причем именно в перспективе истории русской революции:
Первый стиль, через первую тему (мнимый индивидуализм), выражает и драму побежденного декабризма и медленный поворот к новым формам революционной идеологии (Чаадаев, Герцен, Белинский) и к новому классовому составу революционных деятелей; второй стиль, через вторую тему (народность), выражает рост самого народа, стремление его к сознанию себя как нации[724].
Формула «Лермонтов как политическая личность», конечно, не окказиональна и фиксирует самую суть советского подхода к литературе. Любого поэта от Кантемира и Ломоносова до Маяковского и Пастернака вменяется оценивать именно так, соответственно комбинируя материал, а главное, постоянно имея в виду этот критерий как управляющий другими и корректируя его в зависимости от идеологических новаций, производимых властью. «Нация» у Пумпянского занимает место рядом с «классовым составом» в порядке такой коррекции, а ближайшие страницы возвращают права «патриотизму», с которым он десятилетием ранее, комментируя Тургенева, обошелся очень круто. И Эйхенбаум, заканчивая статью в том же, напомним, томе «Литературного наследства», где помещена работа Пумпянского, предлагал видеть в поэте (в конце его пути) «политического мыслителя и общественного деятеля, занятого самыми злободневными международными и историческими проблемами» (СоЛ, 123). Тут возможности, предоставляемые материалом («Последнее новоселье», «Спор»), педалированы так, как того требует идеологический подход (и в согласии с тем, каким должен быть советский литератор): не всемирное эхо, а «политический мыслитель»; сначала «общественный деятель», а потом уже художник. Именно эти императивы и представления сгущены в заголовке извлечения из работы 1941 г. – «Общественно-политические декларации Лермонтова» (1943; см. прим. 103). Любопытная деталь: употребляемое во вводном разделе этого извлечения определение гражданские (стихотворения) дается в кавычках; видимо, оно казалось автору устаревшим, расплывчатым по сравнению с вынесенным в заглавие – казалось, конечно, в прямой связи с тем, что интериоризация достигла в военные годы высшей точки (о чем говорилось нами ранее), с которой затем Эйхенбаум перешел к толкованию статей Ленина о Толстом и попыткам выявить историко-литературное значение раннесоциалистических идей.
722
Там же. С. 343, 601, 605, 626. Мы имеем в виду вводную (ненумерованную) главу статьи. Комментируя работу в целом, Н. И. Николаев утверждает (с. 724), что здесь на новом «идеологическом языке» выражены положения лекций 1922 г., хотя и признает, что эти положения трудно различить в формулировках 1939 г. В комментариях – подробно о соотношении статьи Пумпянского с работами Эйхенбаума о Лермонтове, особенно с книгой 1924 г.
723
Там же. С. 344.
724
Там же. С. 372.