Избранные труды по русской литературе и филологии

<…> Дельно, но чересчур рассудительно и слишком приближенно к лингвистике – к законам слова. А надо, по-видимому, исходить из следующих соображений: 1) произведения искусства охватывают жизнь в целом (оба полюса) – в ее диалектичности, в противоречиях, в движении; передать «основную мысль» нельзя, а можно говорить только о смыслах; 2) смысловая емкость, дающая право и возможность разных истолкований; 3) материалы, почерпнутые из жизни эпохи и истории создания, открывают исторические смыслы, кот<орые> надо учитывать.

Первый пункт, при всей близости к посылкам официальной эстетики, тем не менее представляет собой компромисс между ними и релятивным пониманием «жизни» («действительности»), которое Эйхенбаум акцентировал еще в предопоязовские годы, в частности, сравнивая картины мира у Чехова и Гоголя (см. ЭОЛ, 537, 314). Это подтверждается противопоставлением «смыслов» (нескольких, многих) – «основной мысли» («идее») и соответствующим ему вторым пунктом. Оценивать эти беглые пролегомены надо, в свою очередь, с точки зрения «исторических смыслов», т. е. на фоне советского литературоведения и искусствознания 40–50‐х гг., которое Эйхенбаум неоднократно характеризовал в дневнике как деградацию, «дикарство». Сюда относилось и оперирование «измами», в котором его отвращала смесь дореволюционной академической архаики и советской ученой косности, окруженной «ложью последних 20–25 лет», но к которому и он сам с конца 30‐х гг. вынужден был иногда прибегать, пользуясь при этом, как показано выше, некоторыми оговорками и уловками. В статье о «Герое нашего времени» он дал себе удовольствие употребить определения романтический и реалистический в кавычках (ОПр, 265, но здесь же – «естественный» как синоним «реалистического»; в журнальной редакции, упоминаемой в письме Слонимскому, этой главы нет). 22 января 1959 г. он записал: «Полнейшее вырождение! Как было при сотворении мира – классицизм, романтизм, реализм… Доколе же?»