Избранные труды по русской литературе и филологии

Однако наиболее уязвимы в научном плане не эти «фундаменталистские» построения военных и послевоенных лет, отмеченные печатью индивидуальных отношений с государственной идеологией и своеобразным исследовательским риском (предположенный Эйхенбаумом генезис «психологического анализа»), а инерционные приемы, которые встречаются у него позднее, когда, возвращаясь в печатную жизнь в еще не определившейся послесталинской атмосфере, он так или иначе примеривался к среднему уровню конца 40‐х – начала 50‐х гг. (ср. статью 1954 г. о Полонском), подобно тому как двадцать лет назад пробовал следовать тогдашней норме (статья о нем же 1935 г.), – приемы, от которых он уже не смог полностью освободиться.

В большой статье «Драмы Лермонтова» (1954–1955; позднее перерабатывалась)[725] приводятся среди прочего известные высказывания Пушкина (из набросков статьи о «Марфе Посаднице» Погодина) об отсутствии в России «народной трагедии» шекспировского типа, для укоренения которой «надобно было бы переменить и ниспровергнуть обычаи, нравы и понятия целых столетий». Эйхенбаум утверждает: «Это все равно, что сказать: для того, чтобы могла явиться народная трагедия, надо совершить социальную революцию». Кажется, победа идеологии над наукой не могла бы выразиться более наглядно. Между тем высказанная поэтом высокая оценка трагедии Погодина именно как «опыта народной трагедии» явным образом показывает, что Пушкин имел в виду ниспровержение эстетической традиции и эстетическим же путем, посредством художественного почина (каким он представлял своего «Бориса Годунова»), а отнюдь не «социальной революции». Столь же очевидна неадекватность предлагаемого толкования общим социокультурным представлениям Пушкина после 1825 г., не говоря уже (поскольку для тогдашней советской науки этого условия не существовало) о неправомерности прямого перевода мысли, полностью относящейся к истории и типологии драмы, на социально-политический язык. Изобретательно привлеченная автором цитата из Гюго, связавшего «социальную революцию» и «революцию искусства» как причину и следствие (Июльская революция и последовавшее падение цензурных запретов), не могла – из‐за полной несхожести русской и французской ситуаций – спасти положение; зато оно усугублялось другой цитатой, которая подрывала «революционное» толкование пушкинских слов, напоминала о необходимости придерживаться семантики романтической «народности», отнюдь не примешивая позднейших коннотатов «народа», и во всяком случае возвращала коллизию в эстетическую сферу. «По-моему, надобно создать новый театр, народный! <…> Теперь надобно явиться русскому Шекспиру, – писал С. Т. Аксаков С. П. Шевыреву в том же 1830 г., – путь готов, указан неудачами других» (СоЛ, 128–129). По нему и пытался идти Погодин, при большом сочувствии Пушкина – и какая-либо проекция этой коллизии на «социальную революцию» неизбежно фиктивна.