Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Наконец, третий слой, хронологически новейший и естественным образом реализующий тягу к «обратному пути», составляет все то, что касается поэтики романа. Впервые за долгие годы соображения такого рода получают достаточно развернутое выражение: более трети статьи отведено «проблеме сюжетного сцепления», приемам повествования, «двойной композиции», создаваемой скрещением «хронологии самого рассказывания» и «хронологии событий», «торжеству сюжетосложения над фабулой» и т. п. – надо учесть и терминологическую музыку, хотя и приглушенную в общем контексте работы. В этом смысле можно сказать, что Эйхенбаум за год до смерти успел сделать шаг по «обратному пути», хотя в статье и нет ссылок на работы 20‐х гг. Шаг был не конфликтный, но компромиссный – попытка обогащения наличного академического языка, в условиях, когда старая фобия на «формализм» хотя бы медленно и в ограниченных пределах столичного (или только ленинградского) академического литературоведения теряла напряжение, а обновление официальной эстетики представлялось после хрущевских эскапад 1957 г. не актуальным и опасность отката сохранялась. Таким образом, «обратный путь» вел не только к опоязовскому наследию, но и к возобновлению попыток совмещения его с идеологическим подходом, признаваемым в качестве и ранге определяющего. Интериоризация неотменяема[727] не только собственно идеологически (что, как уже говорилось, недвусмысленно засвидетельствовано публикацией в 1957 г. статьи о Ленине и Толстом, т. е. движением по «обратному пути» сначала к 1945 году), но и методологически. В то же время восстановление в правах отброшенного «невежественными руками лакеев» (как сказано в письме Слонимскому) может и должно осуществляться – главным образом в историко-литературной сфере (в теоретической же ситуация гораздо труднее, о чем далее), и так прорисуются новые, более рациональные и более благоприятные для науки отношения между идеологией и литературоведением. Схематически говоря, он делал то же, что Пумпянский в лермонтовской работе 1939 г., да и у самого Эйхенбаума был опыт (но более грубый, чем четверть века спустя) подобной «гибридизации» – статья 1932–1933 гг. о батальной поэзии.
В оговорках, которыми сопровождаются в статье о лермонтовской прозе попытки включить потенциал давних представлений и терминов («не просто „игра“ с формой, а лепка сюжета»; «двойная композиция» – явление «вовсе не узко „формальное“, поскольку оно порождено стремлением рассказать „историю души человеческой“», – ОПр, 250, 264), в очередной раз можно наблюдать тесное переплетение идеологического этикета с собственной мыслью исследователя. Не этикетно характерное для интериоризированной эстетики стремление постулировать непосредственную связь между «жизнью» и данной литературной формой: «К середине 30‐х годов стало ясным, что главный путь к созданию нового русского романа лежит через циклизацию малых форм и жанров, поскольку в них отразились и высказались основные „стихии“ русской жизни» (ОПр, 255). Как и в цит. выше комментариях к академическому изданию, особое значение придается понятию мотивировки, «мотивировочной сфере романа» (ОПр, 265, 295, 297). Интересно, что актуализируется в соответствии с современными потребностями, причем не только литературоведения, но и литературной практики оттепельной поры, представление об эволюционной роли «внутрилитературных» экспериментов (последний раз Эйхенбаум печатно высказался об этом 32 года назад – в рецензии на «Москву» Андрея Белого; ответ его на возражения И. Оксенова остался в рукописи; см. оба текста в ЭОЛ, 424–427)[728]. Говоря о прозаиках 30‐х гг., их «огромной, так сказать, черновой работе над самым строительством романа – над „механизмом“ повествования, сцепления и пр.», он подчеркивал, прикровенно-назидательно предлагая вспомнить, как жила литература в классическую эпоху (ср. выше об аллюзии в связи с Баратынским): «Если эта работа не привлекала внимания широкого читателя и даже встречала с его стороны жалобы или упреки, то зато она была совершенно необходима для писателей, для движения литературы – иногда как опыт, иногда как находка или достижение» (ОПр, 254–255). Так выразилась надежда на возвращение к «нормальной» литературной эволюции, как видели ее формалисты, – хотя бы теперь это видение должно было преломляться сквозь советскую идеологическую призму.
727
Это сказалось и в одной ошибке, допущенной при сопоставлении «Героя нашего времени» и «Путешествия в Арзрум». Эйхенбаум ищет – и, как обычно у советских литературоведов, сильно преувеличивает – воздействие подспудных политических обстоятельств на жизнь литературы. Не только утверждается, что «„Путешествие в Арзрум“ (а отчасти и имя Пушкина) было почти запретным», – тогда как в 1838–1841 гг. выходило собрание сочинений поэта – но и дается неверная библиографическая справка: будто бы «Путешествие» не вошло ни в это издание, ни в анненковское (ОПр, 290, 291).
728
См. также об этой рецензии: Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / Публикация, вступит. статья и комментарии А. В. Лаврова и Джона Мальмстада. СПб., 1998. С. 414, 415.