Избранные труды по русской литературе и филологии

Эти надежды и возлагались на историко-литературную работу. Поэтика, а скорее (как следует из дневника 50‐х гг.) некоторые общеэстетические и искусствоведческие принципы подлежали разработке заново. Сделанное в 20‐е гг. мыслилось, видимо, как подпочва этих будущих построений, но точнее роль опоязовского наследия в перспективе «обратного пути» не была намечена. Возможно, сказывалась, помимо прочего, неоднородность двух массивов материала, главным образом интересовавших Эйхенбаума, – «доидеологического», всецело принадлежащего истории литературы лермонтовского и «панидеологического», связанного с русской революцией (а через нее с современностью) толстовского. В 40‐х гг. выведение психологизма русской прозы прямо из внехудожественных факторов было попыткой (тоже по-своему трагической) обойти поэтику. Своего рода компенсацией явилась статья «Черты летописного стиля в литературе XIX века» (1957, опубл. 1958). Она написана, по словам автора, как проверка утверждения И. П. Еремина о том, что рецидивы летописного стиля «можно проследить и в литературе нового времени». Идеи Еремина о средневековом (древнерусском) художественно-историческом мышлении привлекли внимание Эйхенбаума уже в устном изложении в 1946 г. и получили его поддержку, в частности, в полемике с В. В. Виноградовым и П. Н. Берковым (Пбж, 188). «Очень важно то, – записал он 25 мая 1946 г., – что из доклада Еремина ясна разница между обыкновенным, бытовым, реальным (индивидуальным) „сознанием“ и художественно-историческим мышлением <…>». Понятно, что эти идеи воспринимались им как родственные опоязовским, причем тогда же – и еще до доклада Еремина – сакраментальный вопрос о специфике художественного мышления возник в связи с другим материалом. 17 мая после обсуждения накануне двух диссертаций по античной литературе записано: «<…> Нельзя умозаключать от поэзии к „сознанию“ – или надо делать это очень сложным путем»; аналогичный ход мыслей вызвало обсуждение диссертации М. Шнеерсон о Тютчеве[731], и Эйхенбаум замечает 20 мая: «Это необходимо продумать (вспомнил начало моей книги „Молодой Толстой“)». Все это, конечно, согласуется с послевоенными мечтами как о вербальном обновлении в советском обществе («воскрешение слова»), так и о разработке «заново обоснованного общей марксистско-ленинской теорией культуры и идеологии учения о литературе» (см. выше). «Необходимо продумать» – т. е. заново транскрибировать «вспоминающиеся» коренные идеи формальной школы, как-то вживляя их в наличный контекст. Цитированная же запись о докладе Еремина заканчивается (концовка опущена в Пбж): «– то, о чем мы говорили по поводу доклада Шнеерсон». Книга Еремина о «Повести временных лет» (Л., 1947) не только интересом к форме вообще, но и установкой на анализ текста в отвлечении от его генезиса, исторических условий бытования и т. д. не могла не напоминать опоязовскую филологию. Один из позднейших докладов Еремина «об изучении формы древнерусской литературы» Эйхенбаум хвалит в письме Шкловскому от 26 апреля 1955 г. – и добавляет: «но без твоих работ не было бы и этого доклада»[732].