Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
О любимой женщине я бы не должна писать, но ты о ней будешь и так знать, а может быть, он вчера уже написал тебе[449]. В общем, с Борей очень и очень приятно встретиться, мы оба были рады.
Шурочку Доброву я видела в закопченной и покрытой паутиной кухне за столом в шелковом черном жакете — читает тетрадь со стихами и говорит, что последнее время живет под этот ритм. («Цветы Зла» Бодлера.) Это, конечно, все возможно, но в ней это скучно и не живо. Вспоминается старая дева, поющая засохшими губами «Забыты нежные лобзанья»[450]. Скучно. Живее уж ее мать, готовящая в этой кухне на всю семью и здесь же зашивающая калоши.
В Вале мне очень нравятся четкие и определенные черты лица, но к ней подойти не просто, а мне некогда входить в людей. Даже для Бори я не смогу уделять столько времени (как хотела бы).
Виктор сидит сейчас в тюрьме. Когда я была там в первый раз, мы много говорили. Вернее, он говорил, я слушала и подавала реплики, а Валя сочувствовала ему. Он современный чеховский человек. Теперь есть и более чеховские, не нашедшие себя и своего места в жизни. Из них он довольно жизненный.
С Борей вспоминали вашу маму. Ему очень трудно без нее. Я всегда буду помнить и чтить ее. Другой такой я еще не видела. Вчера видела двух старых друзей эсеров. Как люди они мне близки и дороги, но так далека их настоящая жизнь, далека и враждебна их работа. Хочу, чтобы ЧК их разгромила, пусть арестуют и лично их, я только не хотела бы лично именно с ними сталкиваться не просто за чашкой чая или на улице. Веру Сазонову (тоже с<оциал-> р<еволюционерку>) убили наши. Трудно, но необходимо и неизбежно. До свидания. Начинает болеть голова. У меня была невралгия. Теперь часто болит голова. Читать почти не могу.
Люда.
Вавочка! Вот мой сон: висели с неба золотые ножницы и над кем остановятся они, того нить жизни прервется. И вот закачались, чтобы остановиться над головой какого-то близкого мне человека. Во сне я знала, кто он, а наяву забыла.
Ножницы не по своей воле останавливались и перерезывали нити жизни. Но я стала гипнотизировать ножницы, зовя их к себе. (Безмолвно.) Вы, Вавочка, подумали (во сне я знала, что Вы это подумали): «Лис, не от тебя зависят ножницы, ты изойдешь в безумии». Подумали это, а потом другое: «А зачем говорить? От меня ли зависит говорить это?» А ножницы стали качаться сильнее и не остановились над той головой! (В толпе.) И между остриями золотых ножниц и двумя моими глазами возникли токи. И по ним я тянула ножницы от той головы.
<Рассказ о сне повторен в письме по просьбе Варвары Григорьевны.>
Сестре моей Оэлле радоваться. Сон припомнила ясно, как явь. И наяву знаю, что у всякого есть тайное имя. Твое — Оэлла, Валино — Фэано. Мое — не знаю и не могу знать. Мое, я думала, знает Мих<аил> Влад<имирович>. Но теперь усумнилась.
Ах, Лисик, Лисик. Душа и полна и опустошена, как великое пожарище. А полна — чем-то уж, верно, другим, не жизнью.
Весна сломала все льды, размягчила землю. Первая трава острая, робкая и дерзкая. Я шла улицами, полными берез и без одного человека, в светлом сумраке и думала, что 8 или 9 часов, а было 11, и вербы бархатные пушистые в соседнем дворе и крепкой такой траве под ногами говорила: «Ты еси». Они не призраки — милые травы, милые вербы, хотя и нереален мир, хотя и призрачнее призрака полон Мирович. Лисик, не бойся того, что порой не живешь. Эти мертвые струи зачем-то нужны. Может быть, для вечного чуда воскресения.
Впервые сегодня мне захотелось убрать мою комнату и выгрести из-под стола три меры проросшего картофеля, оставленного Шурой (для кого-то купленного). Впервые захотелось, чтобы не лежала под ногами эта картофельная роща. И повесила картинки — наследие Над<ежды> Серг<еевны>, выбранное из сокровищницы, завещанной Фил<иппу> Алекс<андровичу>. На ковре над постелью — Христос во гробе и гробница св. Цецилии[451]. Перед взором — как открою утром глаза Беато Анжеликовский Ангел. Перед письменным столом три цветка, вернее, листья какие-то. И на стене уснувшая фурия, злая, блаженная, неумолимая. Один из волхвов, едущий на белом коне в Вифлеем, и Адам с Евой, изгнанные из рая — в стыде и унижении, а над ними яростный ангел с мечом. А по левую руку мою странный портрет — соединение Мих<аила> Влад<имировича> и Льва Ис<ааковича> Мюнхенской школы. На двери, смежной со старушками-хозяйками, — две египетские фрески. А на входной — своего изделия крестик с венком осенних листьев.
449
…вчера… написал тебе… — 26 марта 1921 г. Борис Бессарабов писал Ольге в Воронеж: «Буду жить в квартире любимой, бесконечно хорошей Марины Цветаевой и, главное, что меня больше всего радует в этой перемене, это — отдельная комната и полная свобода. Будет много времени, и женщина, которая меня понимает. По-настоящему у нас с ней хорошие отношения, и это ни в каком случае не нужно мыслить как "связь"».
450
«Забыты нежные лобзанья» — популярный в первое десятилетие XX в. романс из репертуара певицы Вари Паниной (1872–1911). Стихи и музыка Анатолия Левина.
451
Святая Цецилия — одна из дев-мучениц католической церкви, жившая, как считается, во II или III веке.