Избранные труды по русской литературе и филологии

Обязательность ее обусловливалась ассимиляцией понятия «реализм» официальной эстетикой, формировавшейся в 30‐х гг.

Это понятие должно было функционировать не в качестве конкретно-исторического или типологического, но именно – идеологического, ценностно-оценочного. В 20‐х – начале 30‐х гг. реализм и во всяком случае реалисты XIX века (наряду с романтиками и другими) рассматривались как относящиеся к капиталистическому (феодальному и проч.) прошлому и потому подлежащие критике и толкованию с «пролетарской», социалистической точки зрения[713]. После падения «вульгарного социологизма» базовая конфигурация стала иной. Реализм, как и капитализм, признавался наиболее «прогрессивным» во всей прошлой истории; но капитализм есть объект революционного отрицания и уничтожения, а реализм переходит в «новый мир», развивается и совершенствуется, преодолевает «историческую ограниченность» (толкование, порывающее с «вульгарным социологизмом»), ему предуказана высшая стадия в виде «социалистического реализма». Соответственным образом видится и прошлое реализма – ему отводится почетное место в «культурной генеалогии» революции.

Вся концепция русского реализма у Г. А. Гуковского выросла на почве этой пост-«вульгарно-социологической» идеологизации: реализм у него выглядит стихийным эстетическим предмарксизмом (стадиальный подход, который он заявлял, мыслился, конечно, как соответствие марксистскому учению об общественно-экономических формациях). Он так и говорит: «<…> Мы признаем всякое искусство нереалистического типа основанным на неверном принципе мировоззрения»[714] (в противовес отвергнутой революционно-максималистской установке подчеркивается, что «такое искусство прошлого» – не настоящего! – не должно считаться «плохим, нехудожественным, вредным») – речь идет о художественном, стилевом «мировоззрении», но за ним естественным для советского гуманитария образом стоит единственно верное «научно-философское мышление» (как это называет Гуковский).

Эйхенбаум, который еще в 10‐х гг. отталкивался от рутинных представлений о романтизме и реализме, вынужден вернуться к ним, и притом уже не только как к общепринятым, но – единственно возможным, прежде всего в рамках «нового академического стиля». В старой науке, иронизировал он в 1926 г., «считалось, что реализм лучше романтизма» (ЭОЛ, 402), – через десять лет опять стали думать именно так. Тем не менее, в отличие от «вульгарно-социологических» вердиктов, историко-литературные трактовки реализма и прежде всего отнесение к нему того или иного писателя предполагали долю дискуссионности – и это в нашей связи наиболее существенно, поскольку чем сильнее социальная облигаторность, тем важнее зафиксировать ею же полагаемую вариативность и соответственно – область маневра для интериоризирующего субъекта. Л. Я. Гинзбург в острой статье указала на то, что «реализм превращается в догматическое понятие». И далее: «Дело представляется примерно так: в литературе что реалистично, то хорошо; что хорошо, то реалистично»[715]. Эйхенбаум также не преминул заметить: «Выходит так, как будто реализм был одинаковым для всех пунктом назначения, – надо было только найти путь к нему, а романтизм был всего-навсего неизбежным „проходом“ к этому сборному пункту» (СоЛ, 68; через несколько лет Гуковский начал свою цит. книгу аналогичной полемикой). Нельзя было релятивизировать самый реализм и сказать, как в 1916 г.: «„Действительность как она есть“ – господа, да ведь на первом курсе университета, из введения в философию или из логики, вы должны были усвоить себе, что слово „действительность“ имеет самые разные значения и что только наивный первобытный ум может верить в какую-то общую для всех очевидную „действительность“» (ЭОЛ, 537; но даже художественная «действительность», с точки зрения советского «научно-философского мышления», на цит. странице Гуковского трактуется так: «<…> Реализм признает и „правду“ Буало, и „правду“ Жуковского ложью, справедливо исходя из того, что есть только одна правда»). Можно было, как показывает работа 1941 г., маневрировать стилистически – при невозможности маневра понятийного, терминологического, не говоря уже о методологическом, это приобретало определенное (как минимум личное) значение.