Мужество любви [Автобиографический роман]

— Более того, вас обоих ждет секретарь ЦК, — сказал Тюрин. — Четвертый этаж.

— И меня? — Пенкин сделал большие глаза.

— Я же сказал — обоих! Сейчас же без дальних размышлений идите на Маросейку, пропуска заказаны.

— Без нас нас женили? — понимая, что вопрос согласован, смущенно произнес Пенкин.

— «Свадьба» в июне! — засмеялся Тюрин.

В приемной Цекамола сидела девушка — технический секретарь.

— Как о вас доложить? — спросила она.

— Дьяков и Пенкин, — подсказал я. — Нет, нет! Скажите… Орест и Пилад!

Девушка недоуменно взглянула на меня, вошла в кабинет и тут же вернулась.

— Пожалуйста!

Мы переступили порог, и я… усиленно стал тереть глаза: не видение ли?.. Посреди кабинета стоял в гимнастерке цвета хаки, в такого же цвета галифе и в старательно начищенных хромовых сапогах Филипп Наседкин.

— Здорово, неразлучные друзья!

— Филипп?!

Крепкие мужские объятия.

— Не один раз бывают в жизни встречи! — сказал Филипп и предложил сесть. — Все о вас знаю. Подготовил решения бюро ЦК. Ты, Борис, будешь в издательстве, крышу тебе и семье найдут в Перловке, а Михаил Степанович — у нас в аппарате, инструктором отдела печати.

— И тоже в Перловке? — спросил Миша с кислой миной. — У меня жена и двое соловьев-разбойников.

— Нет. В нашем «ответственном» общежитии, в Комсомольском переулке. Будем считать проблему с «Орестом и Пиладом» решенной, — заявил, улыбаясь, Наседкин. — Забирайте семьи и к первому июня — на места!

— Филипп, что же это такое? Так сразу?

— Что это такое? — повторил он мой вопрос. — Это использование кадров по их прямому назначению. Вы, товарищ Пенкин, мне известно, работали в Сталинградском обкоме инструктором по печати, к тому же театральный критик, теперь нам нужны. А Бориса я знаю еще с первых моих шагов в литературе.

— Встретились на «Зеленом поле»! — напомнил я.

— Такое, знаете, «поле»… чтобы перейти его, потребовалось многое пережить. Нынче пишу очерки, повести, задумал большой роман. Работаю, конечно, урывками, по ночам да воскресеньям. Не могу не писать!

— Такое слышать приятно, — сказал я. — Литературное творчество — ось жизни.

— Лев Толстой писал в дневниках, что он работает с таким увлечением, что даже сердце замирает! — заметил Пенкин.

— Тоже, сравнили с Толстым! — засмеялся коротким смехом Наседкин.

— Я не сравниваю, Филипп Иванович, а говорю вообще об искусстве как об эстетическом наслаждении, которое ни с чем нельзя сравнивать, хотя всякое подлинное творчество — довольно-таки каменистые ступени.

— Судя по вашим размышлениям, Михаил Степанович, я вижу, что вы в Цекамоле будете на своем месте!

— Мне только остается, Филипп Иванович, поблагодарить за доверие.

Разговор перешел на другие темы.

Мы рассказали о трагическом дне — 23-м августе в Сталинграде, о трудовых сражениях на Урале. Наседкин — коротко о себе. Выяснилось, что Филипп, отработав на Северном Кавказе, в Ольгинской МТС, заместителем начальника политотдела по комсомолу, руководил в Киеве отделением «Комсомольской правды», был секретарем ЦК комсомола Украины, а с 1936 года — в Москве, второй секретарь Цекамола. Нагрузка огромная: оргвопросы, кадры, финансы, хозяйственные дела… С начала войны — комиссар Главсевобуча СССР, занимался военной подготовкой населения. Одно время потерял зрение. Потом восстановил, но все же в глазах не исчезает какая-то думка. Известный окулист профессор Филатов сказал, что, быть может, придется прибегнуть к методу тканевой терапии.