Мужество любви [Автобиографический роман]

Пощипывая черную, как уголь, бородку клинышком, Чичеров объяснил:

— Не так-то легко было собрать слушателей. Но все же человек десять — двенадцать, полагаю, придут. Что же касаемо режиссеров, то никого, к сожалению, не удалось «завербовать»: одни уехали с концертами на фронт, другие по горло заняты репетициями.

Сколько пришло на читку — мы не подсчитали. В Дубовом зале клуба за столом сидели в большинстве неизвестные нам литераторы. В отдалении уселась Зоя.

Читал я, а Пенкин наблюдал за реакцией слушателей. Как потом он сказал, реагировали по-разному: кто-то снисходительно улыбался, кто-то, сдвинув брови, строчил карандашом в блокноте, были и такие, что, отвалившись на спинку стула, всей своей позой выказывали удовлетворенность пьесой.

Часа через полтора чтение окончилось.

— Начнем словопрения! — объявил Чичеров.

Первым поднялся с места драматург Ромашов — мой давний знакомый. Он говорил о патриотическом дыхании «Крепости», об удачном, на его взгляд, реалистическом, отнюдь не идеализированном образе царицынского рабочего Калугина, о правдиво найденных чертах в характерах вождей. Борис Сергеевич дал ряд чисто профессиональных советов, упрекнул в частых и длинных монологах, сдерживающих динамику действия.

Выступило еще несколько писателей. Говорили они примерно в том же духе, как и Ромашов, но двое ударились в общие теоретические рассуждения. Один (в очках и военном костюме) с непроницаемо важным видом подчеркнул: «Настоящий художник, а тем паче драматург, должен… э-э… с наибольшей адекватностью и наибольшей силой… э-э… выражать идею эпохи, сочетать, как призывал еще Лессинг, типическое с индивидуальным». Другой (тонкошеий, с пробивающимся пушком на подбородке и с энергичными чертами лица), ссылаясь на Луначарского, отметил, что советская новая литература, и, в частности, драматургия, значительно возрастает в своем качестве. А если кому кажется, будто она еще похожа только на траву, так это и дуб, когда он мал, похож на траву, а вот дайте время, указывал Анатолий Васильевич, и дерево вытянется до степени кустарника, до роста самых старых дубов и еще перерастет их, достигнув такой высоты, на которую нельзя будет и посмотреть без того, чтобы шапка не свалилась.

В зале засмеялись, аплодировали цитате Луначарского, но к нам она никакого отношения не имела.

Затем поднялся представитель Главреперткома Бабин — сухопарый, с торчащим на голове клочком русых волос.

— Я, в общем-то, присоединяюсь к мнению предыдущих ораторов, но должен заметить: пьесу мы сможем принять к рассмотрению после того, как с ней ознакомится главный ее персонаж — товарищ Сталин. Пьеса по составу действующих лиц (в ней еще и образ Климента Ефремовича Ворошилова) не совсем, понимаете, обычная. Ее актуальность не подлежит сомнению, однако…

Бабин закашлялся. Что должно было следовать за «однако», мы так и не услышали.