Мужество любви [Автобиографический роман]

— Спасибо за приглашение. Непременно!

— Прошу, прошу!

Толстой занялся очередным читателем, просившим автограф.

Я вернулся к Пенкину. Он слышал мой разговор с Толстым.

— Обязательно пойдем! — сказал Миша. — О какой конференции ты говорил Алексею Николаевичу? Какой цитатой его «хлестнул»? Ничего не знаю…

Мы пошли дальше по бульвару, к Никитским воротам.

— Летом тридцать девятого, — рассказывал я, — Всероссийское театральное общество пригласило меня, как местного драматурга, участвовать в Первой Всесоюзной режиссерской конференции. Кого я там только не встретил: Завадского, Михоэлса, Радлова, Бабочкина, Берсенева, Софью Бирман, Мордвинова, Акимова (всех не назовешь!) — мозг советского театра! Я был внесен в список выступающих в прениях и получил слово. В конце своей пространной речи заявил, что ни в коем случае не могу согласиться с тем утверждением о зрителе, которое мы услышали от Алексея Николаевича Толстого. Напомнил слова Ленина, приведенные Горьким в воспоминаниях о Владимире Ильиче. (Ты, Миша, знаешь их!) «Ленин говорил, — обратился я к залу, — об одном писателе: «Грубоват. Идет за читателем, а надо быть всегда немножко впереди». Думаю, что мы можем также сказать, что драматург должен идти впереди зрителя и обязательно вести его за собой». Раздались аплодисменты.

— Ну и осмелел ты!

— А чего в самом деле?! Я не из тех, кто поджимает хвост перед авторитетами. Критику у нас должны все уважать!

— Верно. Но не все ее любят.

— Тоже верно!.. Я сошел с трибуны. Толстой даже не посмотрел на меня. Кончилось заседание. Выхожу в коридор и вижу: прямо на меня движется могучая фигура Толстого. Я, естественно, попятился. Он подошел вплотную и, улыбаясь, сказал: «Ай, моська! Знать, она сильна…» Захохотал, легонько хлопнул меня по плечу и двинулся к выходу.

Пенкин смеялся:

— Протаранил тебя!

Весь вечер мы провели в общежитии. Шумел дождь, грохотал гром. На улицах — тщательная светомаскировка. Хотя нас и пригласила Зоя, но ни к ней, ни к кому и вообще никуда не хотелось идти. Полуживые от усталости и переживаний, мы лежали на койках и гадали, как быть дальше с нашей «Крепостью».

После длительного раздумья Пенкин, бросив в пепельницу недокуренную папиросу, сказал:

— Нет, к Фотиевой не пойдем.

— Почему? Упускать такую возможность?! Да ты что?! Лидия Александровна очень звала, хочет помочь! Мы внесем добавления в пьесу…

— Все равно — нет!

— Не узнаю тебя! Становишься, братец, ипохондриком… Или тобой овладела неодолимая застенчивость? Или ты…

— Остепенись!.. Не надо прибегать к протекции, да еще в приватном порядке… Подумают: ох и ловкачи!.. Да не только подумают… Такой пинок можем получить, что ой-ой! И заслуженно.

— Хм!.. Ты думаешь?

— Определенно!

— Да-а… Пожалуй, ты прав, Миша!.. Прости за «ипохондрика»!.. Полезно, оказывается, иметь наряду с горячим сердцем еще и холодную голову!