Мужество любви [Автобиографический роман]

Такое обещание окрылило меня. (Тогда и в мыслях не было, что это последний разговор с Емельяном Михайловичем, вскоре умершим.)

— Ну что вам еще нужно?! — обрадованно сказала Зоя Ивановна. — На вашем месте, ребята, я предварительно поговорила бы с Фотиевой.

На другой день мы пришли к Лидии Александровне.

Встреча была теплой, дружеской. Мы сразу начали рассказывать о читке пьесы.

Лидия Александровна, слушая, сосредоточенно что-то записывала в блокнот.

— А как отнеслись слушатели к сценам с Лениным?

— Никаких замечаний!

— Хорошо помню вашу пьесу, особенно сцену в кабинете Владимира Ильича. У меня, знаете, есть некоторые пожелания. Я пыталась связаться с вами, но война мешала: где вы, что с вами — не знала. Если не поздно, хотелось бы кое-что сказать.

Она раскрыла блокнот.

— Никак не поздно! Мы будем только благодарны!

Фотиева поведала нам о таких типических деталях к образу Ленина, что я и Пенкин, обмениваясь горящими взглядами, нетерпеливо заерзали на стульях («Скорей, скорей все это надо внести в текст!»).

— В кабинете Ленина, — говорила она, — на зеркале голландской печки висело объявление — «Курить воспрещается». В пьесе это предупреждение обыгрывается, но тут было упущено важное. После ранения Владимира Ильича врачи настаивали на том, чтобы он не работал в накуренной комнате. Он мне и предложил вывесить табличку. Однако приходившие в кабинет товарищи не всегда выполняли такое требование.

— Это же замечательная подробность! — выпалил Пенкин.

— Слушайте, слушайте, что последовало за этим. В один из дней посетители так накурили, что хоть топор вешай! А Владимир Ильич постеснялся им запретить, они очень нервничали, папиросы успокаивали. Совещание было острым, длилось не один час. Владимир Ильич после совещания открыл форточку, вызвал меня и сказал, что, ежели мы не умеем добиться, чтобы распоряжения выполнялись, надо эту табличку в кабинете снять, дабы не компрометировать распоряжения! Я так и сделала. Включите этот эпизод в пьесу.

— Хорошо! Он будет к месту, — согласился я.

— И еще. Ленин резко порицал склонность отдельных работников наркоматов браться за все на свете, — продолжала Лидия Александровна, — и ничего не доводить до конца, подменять дело разговорами, а работу — дискуссией. И при этом большое внимание уделял нормализации труда чиновных людей. Однажды он предложил провести перепись московских служащих, говоря, что наш аппарат (имелись в виду наркоматы) такая мерзость…

— Так и сказал?! — удивился Пенкин.

— Да, именно так. Такая, мол, мерзость, что аппарат надо чинить радикально, а без переписи такое невозможно. Между тем, указывал Владимир Ильич, в ЦСУ царит академизм: сидят и пишут «томы», а о насущном не думают… Точные слова по этому поводу вы найдете, если память мне не изменяет, в двадцать пятом томе Ленинских сборников. Вы такой «краской» воспользуйтесь в той сцене, где Владимир Ильич распекает одного деятеля — забыла кого именно — за болтовню, за длинную речь на заседании как за неправомерную трату времени. Вы помните это место?