Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

— Бывало, поём мы в «Князе Игоре» с Фёдором Ивановичем. У меня был не голос — целая лавина звука. Заполняю весь огромный зал Большого театра — и никакого успеха! А Федя с его небольшим голосом поёт князя Галицкого. И почти не слышно его по сравнению со мной — но гром аплодисментов! Видимо, дело не в силе голоса, а в чём-то другом.

Конечно, Степан Евтропьевич говорил всё это не из желания приуменьшить роль и значение великого Шаляпина, которого мы все боготворили — это был совет молодым певцам, чтобы мы шли от звучащего образа, от вокально-сценической правды, которой так идеально владел Шаляпин.

Из старых артистов Большого театра вспоминаю Евгению Ивановну Збруеву, которой я пел и которая меня весьма хвалила. Застал я и легендарного Сергея Ивановича Зимина, который был инспектором сцены в Филиале Большого театра (то есть в своём бывшем театре) и в марте-апреле 1942 года был на моих дебютных спектаклях, одобряя и поддерживая меня.

О работе Мейерхольда по выпуску оперы «Риголетто», которую начинал ставить Станиславский, но не успел закончить, было сказано выше — всем, что делали оба этих великих человека в области оперы, интересовалась вся музыкальная Москва.

Как уже говорилось, я, видимо, хорошо пел и был искренним в актёрском переживании, но никогда не котировался как гениальный актёр. Признание ко мне как к хорошему актёру, а не только вокалисту пришло позднее, в конце 40-х, с ролью Вашека из «Проданной невесты». А в конце 30-х годов всем, кто мной интересовался как певцом, хотелось, чтобы я к тому же был и хорошим актёром. И вот на спектакле «Риголетто» одновременно появляются три таких непохожих друг на друга человека, как артист балета Большого театра Алексей Дмитриевич Булгаков, тенор Сергей Петрович Юдин и артист Малого театра Михаил Францевич Ленин. Эти люди буквально на каждом спектакле «Риголетто» с моим участием приходили за кулисы, и каждый вносил свою лепту в становление моего Герцога. Булгаков был выдающимся мимическим артистом, хорошо знал сцену и театральный жест. Он стал заниматься со мной, желая придать моему Герцогу чисто внешний лоск куртуазного человека, отмечая просчёты в каждом жесте, в каждом движении, поощряя меня в каждой верной находке. Юдин как педагог-вокалист и как большой практик оперного театра отмечал верно спетые фразы, красивое звучание голоса, построение музыкальной фразы. Представитель старой школы Малого театра, Ленин стремился придать образу Герцога черты благородства, увести от бытовизма и натуралистических ошибок, которые имелись тогда в моём скромном актёрском арсенале. Что было нужно этим добрым людям? Где они находили время, силы и возможность, чтобы бескорыстно возиться с каким-то начинающим певцом далеко не первого по значению оперного театра Москвы? С Юдиным мне довелось работать и в Большом театре, где в марте-апреле 1942 года он выступил как режиссёр-постановщик «Севильского цирюльника» в Филиале. Булгаков продолжал посещать мои спектакли и в первые годы моей работы в Большом театре, постоянно давая ценные советы.