Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
…А вот еще один случай уже на третьем, кажется, курсе, дело было перед зачетом по оптике…
Он рассказывал час или больше, сам понимая, что такие истории были у каждого, кто учился в вузе и имел друзей.
Но Кира слушала как заколдованная.
— Был у меня друг — погиб на войне. Удивительной души человек. Мы спорили с ним часами.
Да, это был примечательный спор.
Мусатов сказал тогда другу: «Твое абстрактное «добро» может тебя в конце концов шваркнуть об угол избенки, где висят образа и ризы твоей деревенской бабки». Друг, как всякий человек, уверенный в своей правоте, спокойно возразил, что «добро» его совсем не ханжеское и не «абстрактное» даже. А если по-житейски, то «добрых» и «злых» мы встречаем на каждом шагу, очень часто не умея распознать ни тех, ни других. Причем самое любопытное то, что добрых значительно больше!
— И знаете, — рассказывал Мусатов Кире, шагая с нею рядом по чернеющей от сырости дороге, — он их действительно видел и находил, как никто другой!
— Я редко и мало о нем говорю, о своем погибшем друге. Я редко нахожу человека, с кем бы мне захотелось о нем говорить. Почти никогда, Кира. Почти…
Это звучало как признание, которого она ждала.
— Спасибо, — сказала Кира. И заплакала, шагая рядом с ним и не поднимая головы.
Он не стал спрашивать, почему да что, подождал, пока она высморкается и вытрет глаза.
— Я самая счастливая на всем свете, — сказала Кира с полной убежденностью и подняла лицо.
Он поцеловал ее тут же, посреди дороги; их чуть не сшиб грузовик, внезапно вынырнувший из тумана, который теперь спустился до самой земли. Высоко над дорогой, как сквозь дрему, светились редкие фонари.
— Когда мы сейчас пойдем обратно, — сказала Кира, став на цыпочки и обнимая его за шею, — нас никто не увидит, такой туман!..
А потом сложилось так: вместе с Варкешем Кира поехала к деду Аветику. Он служил сторожем на колхозном винограднике в пограничной деревне Эвжихаш, на берегу Аракса. Было деду сто восемь лет. Девятнадцать его внуков и правнуков жили и работали во всех окрестностях района — нефтяник в Иджеване, хлопкороб, ковровщица и текстильщица в Акстафе, один металлист в Алаверды, другой в Рустави; а в Ереванском районе колхозники — виноградари, табаковод и садовод, а в самом Ереване тоже были. Один из внуков, чернокудрый, красивый батюшка, проживал в Эчмиадзине.
Внуки деда Аветика не раз встречались в «драндулете» на протяжении всего того времени, пока шли съемки на Тбилисском шоссе; встречались по двое и по трое и приветствовали друг друга в зависимости от настроения и темперамента каждого. Они заводили разговоры на интересующие их темы, и каждый раз раздавался голос Нико Бабурии:
— А как поживает ваш дед Аветик?
Внуки спохватывались и принимались друг у друга спрашивать: да, кстати, как дедушка поживает? Кто у него был в последний раз? А кто съездить собирается в Эвжихаш?
— Надо съездить к дедушке, — говорили внуки деда Аветика, — надо обязательно съездить в Эвжихаш!..
Мусатов заснял несколько таких планов: встречу внуков деда Аветика в «драндулете» и Нико, вопрошающего: «А как поживает ваш дед Аветик?»
Мусатов хотел оставить, как припев немудреной дорожной песенки, этот вопрос: «А как поживает ваш дед Аветик?»
Однако поснимать деда по прибытии «сайгаков» не успели и теперь решили восполнить этот пробел, не дожидаясь приезда студентов из ГДР, и, таким образом, покончить с материалом «драндулета».
В Армении солнце так упорно и настойчиво палило с рассвета до заката, что небо поутру, еще не успев налиться синевой, становилось почти стального цвета.
В снега одинокого в своем величии Арарата трудно было поверить, настолько они казались несовместимыми с эдаким зноем, хотя видел их каждый, — недосягаемые, искристые и соблазнительные, как мираж…
Мелел Севан, на виноградниках трескалась и крошилась серая земля, рыжели холмы, а в Ереване лишь в парадных и подворотнях можно было отдышаться немного.
Под пропыленными вязами и платанами городских садов и парков расцветали бесстрашные и яркие цветы; зубчатые следы покрышек автомобилей сложными узорами наслаивались на расслабленном асфальте.
В витринах корежились граммофонные пластинки, линяли ткани, рассыхались шкафы, лопались баклажаны, взрывались бутылки шампанского.