Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Внутри все было украшено паласами и ситцевыми подушками не бог весть какой чистоты, но многоцветными и узорчатыми, как тысяча и одна ночь.
Дед Аветик в опрятном кителе, шароварах и мягких сапожках сидел, по-турецки, на голове его, как сугроб, белела лохматая шапка. Он был сух и сед, а держался прямо, брился часто, глаза его, блеклые и внимательные, смотрели улыбчиво, и только длинные, худые руки с крючковатыми темными пальцами и синеватыми ногтями выдавали большой возраст старика.
Он схватил Киру за руку и, улыбаясь, стал внимательно вглядываться в ее лицо, потом вдруг опустил руку, отпрянул и сказал что-то председателю по-армянски.
— Он говорит, — обратился председатель к Кире, — что принял вас за кого-то из младших внучек.
И стал объяснять что-то деду.
Дед переспрашивал, и все посматривал на Киру, и посмеивался, и снова переспрашивал, и снова глядел на Киру, вертя головой и улыбаясь, будто ждал, что она в конце концов обернется все же его младшей внучкой; а Кира думала, что, видимо, не напрасно добрый человек Нико Бабурия задает неизменный свой вопрос о деде Аветике.
— А когда вы снимаете ваш фильм? Оператор когда приедет?
— Завтра, — ответила Кира, и у нее сердце екнуло, будто какая-то птаха клюнула в него, как в спелую виноградину.
А через три дня, тоже на закате, Кира стояла над мутным арычком, что журчал под низкой каменной оградой, заваленной охапками хмеля, и смотрела на дорогу.
Газик уже появился вдалеке, он возвращался из районного центра, куда Варкеш ездил наведаться, нет ли телеграммы.
Кира ни секунды не сомневалась, что на этот раз телеграмма от Блоха пришла.
Газик круто свернул с раскаленной дороги в зубчатую лиловую тень; теперь Кира слышала его фырчанье и то, как ветки хлещут по кузову и стеклам.
Она пошла по тропке к калитке.
Рубаха Варкеша потемнела от пота, он вынул из нагрудного кармана телеграмму, тоже влажную. И Кира ее прочла.
— Когда полетит? — спросил Варкеш.
— Сегодня надо, — ответила Кира хмуро, — надо сегодня, и он отлично успеет вернуться во вторник или, самое позднее, в среду утром. Он пробудет в Москве два-три дня и вернется, — повторила Кира.
— Два-три дня это немного, воистину, — сказал Варкеш, разглядывая Киру.
Да, конечно, он вернется во вторник.
И все же что-то произошло с появлением этого белого бланка с текстом, написанным от руки, русские буквы путались с армянскими. Что-то произошло, что-то случилось, хотя кругом все было по-старому: белела над деревней верхушка Арарата; сквозь гору, казалось, просвечивает голубизна небес. Кудрявились на склонах виноградники, серебрились низкорослые оливковые деревца, журчали мутно-желтые арычки в своих глиняных руслах средь глиняных приземистых домишек, шелестели длинные кукурузные листья; индюк, раскрыв хвост черным веером и тряся алой бородой, расхаживал под навесом, где валялось рассохшееся корыто. Тяжелые гроздья чернели среди лапчатой листвы, а под ними, у дощатого стола, старший сын хозяйки мудрил над испортившимся радиоприемником — карамельно-розовым, с золотой шкалой и неоново-зеленой стрелкой.
Сидя на корточках, хозяйка раздувала огонь под медным чаном, стоящим на двух кирпичах; жмурилась от едкого лозового дымка.
В чану булькало какое-то душистое варево, отдавая перцем и гвоздикой.
В сенцах, как и прежде, белело густое молодое вино в четвертных бутылях; Кира задевала головой гроздья спелого винограда, подвешенные к жердям, и пучки сушеных трав иссиня-зеленых и буро-красных.
В горенке царил полумрак от плюща, который увил и без того глухое оконце.
Мусатов спал на железной койке, повернувшись лицом к стене.
Кира постояла с минуту, прикрыв за собою дверь и глядя на его бронзовую спину и заросший красный затылок.
Она не двигалась, едва дыша, но он почуял ее присутствие, шевельнулся во сне, потерся щекой о подушку, лениво откинул руку, и рука повисла над полом. Повернул голову и приоткрыл отяжелевшие веки.
Кира стояла очень прямо, и он видел ее на фоне беленой стены, закатный луч падал прямо на Киру, и она знала, что Мусатов любуется ею, что она хороша.
Мусатов глядел на нее из-под век, и по его сонной и чуток насмешливой улыбке (будто над собой, над своей слабостью насмехается) Кира понимала, что власть ее над ним в эту минуту очень велика.
Она молча подошла, опустилась на прохладный земляной пол и прижалась губами к его ладони.
— Ну перестань… что ты… — сказал Мусатов, высвобождая руку, и притянул Киру к себе.