Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Милиционеры разгоняли ребятишек, жаждущих искупаться в неподвижно-серебристом водоеме, на площади Ленина.
Кира зашла на центральный телеграф, чтоб узнать, нет ли известий от Блоха.
Телеграммы не оказалось. Кира вздохнула с облегчением; она уже и сама начинала верить, что никакой телеграммы не будет.
Однако, взяв чистый бланк, написала название пограничного районного центра, куда Блох мог бы телеграфировать в случае необходимости.
Двинулись дальше через Араратскую долину, средь тополей, виноградников и нескончаемых зарослей кукурузы.
Кира сидела рядом с Варкешем, он насвистывал что-то испанское, что-то бурное и коварное. Это был человек лет сорока, с лицом, испещренным синеватыми точками и шрамиками. И по-русски и по-армянски Варкеш говорил с испанским акцентом, он был репатриированный.
Сердечкова попросила его однажды:
— Рассказали бы, Варкеш, про Аргентину.
Он ответил:
— Я ее только под землей видел, воистину, только в шахте!
— Ну, про Пуэрто-Рико.
— А там посуда была в мойке, в отеле в Сан-Хуане. Посуда! Посуда!
О Перу он тоже ничего не мог сообщить, потому что сидел там за решеткой месяцев шесть.
— Вот в Гватемале было грандиозно, воистину!
И рассказал, как пристал к какой-то бродячей труппе и свистел под банджо на деревенских площадях. Там в труппе была Палома, канатоходка, грандиозной красоты, воистину, а может, совсем она не была красивая, Палома, но Варкеш решил идти за ней на край света.
— Ах, Палома, — вздыхал Варкеш, — маленькие ступеньки… как это по-русски? Ступни! Мы не нашли свой край света. Давно все было. Палома потом умерла в больнице для бедных людей.
…Газик мчался к Араксу, к границе, Арарат стоял в полнеба, горячий ветер посвистывал вместе с Варкешем, а Кира сидела не шелохнувшись, оцепенев от горя, что не увидит Мусатова сегодня, и от счастья, что увидит его завтра: он прилетал рейсовым самолетом во второй половине дня.
Чем ближе подъезжали к Арарату, тем тише свистел Варкеш, а потом и вовсе перестал, сказав:
— Вот, это на самом деле грандиозно, воистину!
Кира молчала, подавленная горой-исполином, и только вспоминала без конца туманный вечер, и другой — звездный, и следующий — ветреный, с плывущим месяцем в разорванных над кряжем облаках; вспоминала, как стихотворение, с начала и до конца, разучивая наизусть, на всю жизнь, чтоб через много лет все возникло в памяти в любой миг, без помех, пробелов и потерь, потому что такое нам не часто дается, и не всем подряд, далеко не всем, чего уж тут греха таить и притворяться…
А где-то далеко в Москве, на карте всей огромной страны, висящей на стене, зеленый флажок вонзился острой иголкой в горное селение на берегу Арагвы…
— Ну вот и ваш край света, — сказал Варкеш, — это край света, воистину!
И добавил:
— Он сюда завтра, Кира — эль кэрро!
Догадался-таки, старый бродяга!..
Час спустя председатель колхоза уже вел Киру к деду Аветику по узкой улочке Эвжихаша, среди низкорослых оливковых деревьев и шуршащих на знойном ветру кукурузных листьев.
Председатель виноградного этого колхоза-богача носил усики шнурочком, а также рубаху тигровой масти навыпуск и панаму не хуже, чем у Бабурии.
(— Чтоб т а м видели, как у нас виноградари ходят, и завидовали! — намекнул он на близких соседей по ту сторону Аракса.)
Он сказал, что имеет агрономическое образование, что у него жена и пять дочек, одна в одну, «как виноградинки»; сообщил, сколько колхозники получают на трудодень деньгами, виноградом и кукурузой; и то сообщил, что нескольких колхозников, да и его самого, председателя, уже снимали для газеты и для кино тоже; а потом спросил осторожно:
— Но при чем же тут именно дед Аветик? Потому что ему сто восемь лет? Так у нас тетке Гохар сто одиннадцать, и она еще за птицей ухаживает помаленьку. А дед Аветик, если он служит сторожем, так это просто его каприз такой, потому что у него на сберкнижке приличная суммочка, дети и внуки его деньгами не обижают, шлют! Тяжелый старик. Ему просто шалаш его полюбился, «парашютная вышка», как у нас тут назвали шалаш. А виноград он не стережет, дед, потому что смотрит не на виноградники, а в другую сторону, на шоссе.
— Зачем? — удивилась Кира.
— Да внуков поджидает! — махнул рукой председатель. — Ну, старый старик, ну, что вы от него хотите. Немножко тронулся старик.
Они уже миновали деревню и вышли на простор виноградных плантаций. Солнце садилось.
Шалаш деда стоял на высоких сваях, к нему вела узкая стремянка.