Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Константин Тарасович шел не торопясь, уверенный, что направляется к станции, что станция близко, и не подозревая, что давно заблудился и скоро выйдет на шоссе, пролегающее от станции в трех километрах.
Он мог бы, конечно, велеть шоферу приехать за ним спозаранку, но не стал этого делать, потому что заночевал у старого однополчанина, инвалида-пенсионера, человека, которого любил, а видел из-за своей занятости редко. Однополчанин жил в поселке круглый год, жил небогато; Константину же Тарасовичу не хотелось, чтоб блестящая «волга» подкатывала к уже покосившемуся домику за некрашеным штакетником.
Впрочем, Константин Тарасович совсем не жалел о том, что машина не пришла. Часто ли ему удается вот так пройтись по лесу в такую рань?
Однако где же серый забор лесхоза, мимо которого надо пройти, чтобы выйти на дорожку, ведущую к станции? Никакого забора не было, зато Константин Тарасович увидел нечто такое, что заставило его остановиться с ощущением удивления и восторга. Это была попросту семья подосиновиков в траве: отец-крепыш нахлобучил свою рыжую шапку по самые уши, стройная мать на рябенькой ножке сдвинула шляпку на бочок, а малыш заломил ее набекрень.
Константин Тарасович полюбовался, подумал о собственном сыне, попыхтел и нагнулся. Его лица коснулась осенняя паутинка, — «богородицына кудель», так называла паутинку его бабка.
Через миг семья подосиновиков очутилась в портфеле, бок о бок с протоколом вчерашнего совещания. Константин Тарасович обтер руки платком и пошел дальше.
Вскоре за стволами блеснул гудрон шоссе; Константин Тарасович понял, что никакой станции уже не будет.
По ту сторону дороги раскинулась залитая солнцем стерня.
Он взглянул на часы. Если вернуться и начать искать дорожку на станцию, то, конечно, опоздаешь. А не хотелось бы. Оставалось только постоять на краю шоссе и подождать попутки. Да, напрасно он все же не велел за собой приехать. Сентименты все.
Из-за поворота внезапно появилась его васильковая «волга», так, по крайней мере, почудилось Константину Тарасовичу, пока он не убедился, что «волга»-то васильковая, да не его.
Шофер с единственным седоком даже не взглянул на Константина Тарасовича, который помахал портфелем. Они промчались мимо, как и сам он, и его шофер лихо мчатся мимо одиноких путников, — и совершенно, кстати, напрасно; можно было бы притормозить: машина-то пустая.
Прошло не более пяти минут, прежде чем появилась следующая машина, шедшая в сторону Москвы, но Константину Тарасовичу казалось, что он уже битый час стоит на обочине. Он сильно нервничал.
Машина была трехтонкой, груженной силикатным кирпичом, и водитель, завидя сиротливого Константина Тарасовича, притормозил и крикнул:
— Довезти, что ли, товарищ начальник? — И добавил: — Не бойтесь, в кабине чисто, как в «волге» вашей.
Парень был молодой, со светлой щетинкой на круглых щеках, из-под кепки торчал хохолок.
— А откуда тебе ведомо, что я на «волге» езжу? — спросил Константин Тарасович с хмурой полуулыбкой.
— Так ведь не на трехтонке же! Поехали, что ли?
— А чего же.
Константин Тарасович вдруг повеселел. Уж такое, надо полагать, субботнее это утро, с «богородицыной куделью», грибами и потерянной дорожкой в золотом лесу.
Над ветровым стеклом, за желтоватое со щербинкой зеркальце, была заткнута ветка рябины и фотокарточка.
— Мои, — кивнул водитель, едва машина тронулась. — Семейство, значит, мое.
— Что-то не больно на тебя похожи девчонки-то. Двойняшки, что ли? Черненькие какие, — сказал Константин Тарасович, разглядывая фотографию.
— В мамашу! На мать похожие! — обрадовался чему-то водитель. — Цыганистая мать, видите? У нее и есть цыганская кровь в жилах. Девчонки ее, не мои. Удочерять буду.
— Ну вот — не твои. А у меня сын в пятый перешел, — похвастался Константин Тарасович.
— Так и у меня сын, товарищ начальник, — подмигнул водитель, — Пашка, Пал Палыч. Это мать захотела — Павлом его.
— Большой? — спросил Константин Тарасович. Он любил ребят.
— Ну, это как сказать, одиннадцатый дён пошел нынче. Я их как из родильного привез, так и уехал на двое суток. Так вот теперь небось дожидаются. Ну что за парень! — воскликнул водитель. — Ну вот, ей-богу, товарищ начальник, как я на него посмотрю, так сразу думаю — свернуть бы Даллесу шею!
— Это почему же именно Даллесу? — поинтересовался Константин Тарасович. — Впрочем, и то верно: ему-то — в первую очередь!
Помолчали, повздыхали.
— Худое, брат, дело, война, совсем худое, — вздохнул Константин Тарасович, вспомнив своего однополчанина.