Избранные труды по русской литературе и филологии

706

У Э. Г. Герштейн (в работе, указ. в прим. 100) сходная характеристика опирается на цитаты из Герцена – о «людях, отчаивавшихся в России», и Кюстина – о «людях, краснеющих при мысли о гнете сурового режима, под которым они принуждены жить, не смея жаловаться <…> они едут на войну в глубине Кавказа, чтобы отдохнуть от ига, тяготеющего на них на родине» (Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова. М., 1941. С. 104–106). Исследовательница высказала здесь мнение о том, что Кюстин имел в виду именно «кружок шестнадцати». См. цит. пассаж в новейшем (первом полном на русском языке) издании: Кюстин А. де. Россия в 1839 году / Комментарии В. Мильчиной и А. Осповата. М., 1996. Т. 2. С. 339. [Комментаторы приводят на с. 454 близкое мнение М. Кадо. Вопрос о том, встречался ли Кюстин с кем-либо из «16-ти», остается, по-видимому, открытым; заверение Кюстина, согласно которому у него не было подобных знакомств, включено во фразу, рисующую очень далекую от реальности картину («В России много тайных обществ» и т. д. – с. 455), и потому вряд ли может этот вопрос отвести.]

Впоследствии Э. Г. Герштейн вернулась к догадкам Эйхенбаума и сосредоточилась на «среднем» варианте, который принял такой вид: кружок был раскрыт, многим его членам «посоветовали» уехать из столицы, дела обставлялись как добровольный служебный перевод на Кавказ. Книга «Судьба Лермонтова» содержала много новых важных материалов, очерки придворных отношений, биографические «силуэты» современников поэта – однако фактологических доказательств концепции не хватало, как и вообще сведений о самом кружке (последнее признавал и автор). Отсюда колебания в немаловажных пунктах. В первом издании книги (1964. С. 93) говорилось, что «члены кружка рассылались из Петербурга постепенно», во втором издании (1986. С. 139) фраза изменена и вместо этого глагола – несколько неловкое: «процесс постепенного разъезда членов кружка». В связи с заступничеством императрицы за одного из них, А. П. Шувалова, говорилось (на указ. странице) об «очень напряженном положении», которое комментировалось так: «Несомненно, это было связано с участием Шувалова в кружке „шестнадцати“, а следовательно, и с судьбой Лермонтова, которого не решались трогать, пока он не был отдан под суд за дуэль с Барантом». Во втором издании это объяснение, а с ним и «несомненность» опущены, как и малоубедительный переход к Лермонтову: действительно, если «кружок раскрыт» III Отделением, то одно участие в нем офицера, уже имевшего крупную провинность, наказанного и прощенного, является новым проступком – почему же «не решались трогать»? В Лермонтовской энциклопедии, вне многофигурного и многотемного повествования, справка о «16-ти» еще яснее показывает разрыв между желаемым представлением о чем-то наподобие тайного общества – и ограниченными возможностями интерпретации материала в этом направлении: «Одновременность каких-то нераскрытых „историй“ Шувалова, Фредерикса, Браницкого, С. Долгорукого, Васильчикова и др. с высылкой Лермонтова за дуэль с Э. Барантом позволяет думать, что кружок был раскрыт, во всяком случае связь его членов с Лермонтовым, и большинству из них „посоветовали“ уехать» (выделено мною. – Е. Т.) Логика советской гуманитарной науки, весь дух ее взывают к этому представлению, требуют его от не склонного к официозности автора именем «первого этапа освободительного движения» – материал сопротивляется, не дает идти дальше допущения; и, видимо, давлением императива и навыком своего времени объясняется то, что это допущение сформулировано здесь с явной погрешностью против реалий – так, будто «связь с Лермонтовым» должна была утаиваться его сотоварищами.

Между тем уже в первом издании книги нашла выражение и «неофициозность» – например, в таком утверждении, отходящем от обязательного для «регулярной» советской науки измерения по шкале «прогрессивность – реакционность» (но прямо следующем за тем герценовским пассажем, которым сопровождена характеристика кружка в работе 1940 г.): «В критическом отношении к николаевскому Петербургу сошлись и Вяземский, начинавший в это время уже терять свою независимость, и Смирнова, в общем никогда не выходившая из рамок верноподданнических чувств к царю и царице, и Лермонтов со своими резкими сарказмами, и молодежь из высокопоставленных семейств» (с. 310). Более хладнокровное, без заданного и привычно имитируемого многими интеллигентными советскими авторами революционного пыла, отношение к аристократии, к царской семье – также новая черта, невозможная в печати до 60‐х гг. (В «Мемуарах», с. 294, говорится об усилиях преодоления этого фона и «болезненного отношения нашего общества к бывшей российской монархии и ее титулованной знати» и, уже применительно к 90‐м гг., точно указаны полюсы русско-советского травматического переживания прошлого – «ненависть, выражающаяся в глумлении» и «любование, доходящее до холопства».) Страницы о некоторых эпизодах интимной жизни императрицы Александры Федоровны, ее симпатии к поэту, цитатах из лермонтовской «Молитвы» в ее дневнике, внимательном чтении «Героя нашего времени» выглядят особо значимыми на фоне «советской исторической науки», к которой вынуждена была апеллировать исследовательница в предисловии (но лишь первого издания!). Впрочем, на других страницах она ближе к фону, хотя и не по собственно идеологическим мотивам, а в силу сентиментальной мифологизации (Пушкин или Лермонтов как идеальные «положительные герои», окруженные врагами), характерной для «постсоциологического» подхода к классике. При рассмотрении направленной против Лермонтова повести Соллогуба «Большой свет» и сопутствующих эпизодов биографии ее автора значение неких придворных интриг – причем остается неясным, каких именно и кто интриговал, – домысливается до фантастического утверждения о том, что Соллогуб получил свою невесту (С. М. Виельгорскую) от царской семьи «в награду за пародийную повесть» (с. 249). Во втором издании шаг назад – утверждение переведено в риторический вопрос и убрано в скобки: «(не в награду ли за пародийную повесть?)» (с. 104).

Чтобы судить о соотношении тогдашнего фона и отличий от него, необходимо учитывать, что «неофициальный», «либеральный» извод советского гуманитарного языка актуализировал идеологическую «этимологию». Например, «николаевский Петербург» или «подлые нравы самодержавия» (так в обоих изданиях книги в связи с толками о подстроенных высокопоставленными лицами дуэлях, но эту мифогенную в применении к первым поэтам тему, державшую в плену многих искателей истины от Герштейн до Кожинова, мы здесь затрагивать не будем) – ходы, читавшиеся в официальном ключе и тем самым выполнявшие «сигнальную» функцию, обеспечивая тексту возможность печатного существования, однако для автора они оправданы, по-видимому, не только прагматическим резоном, но и гражданской традицией, соединяющей Герцена (а до него была еще пушкинская оценка «свинского Петербурга») хотя бы с тем же Бурцевым (который, кстати, вероятно, не меньше Эйхенбаума и Герштейн желал, чтобы «кружок шестнадцати» оказался как можно ближе к тайному обществу вроде декабристских). Иными словами, автор играет на прежней, давней принадлежности присвоенного и эксплуатируемого официальным языком, смягчая и «облагораживая» советизмы за счет культурного авторитета «этимонов».

И эти модуляции подцензурного языка, и «гуманизация» изображения людей и событий прошлого (она же и тогда же отличила книги, статьи, устные выступления Н. Я. Эйдельмана – ср. в воспоминаниях М. О. Чудаковой о нем в: ЧТЧ) были средствами отхода, отдаления от официальной идеологии, отвода ее в сферу нейтрализованного, этикетного употребления. Эйхенбаум, как мы помним, начинал свой советский путь именно с адаптирующего идеологического этикета, и, таким образом, его формула «обратного пути» применима к работе его младших современников разных поколений в 60–70‐х гг.