Избранные труды по русской литературе и филологии

Тем не менее среди работ о Лермонтове нет столь внутренне драматических, сколь были рассмотренные статьи первой половины 30‐х гг. Главное обстоятельство, объясняющее это различие, заключалось, кажется, в том, что советская трактовка (конспект которой был дан Луначарским в 1926 г.) основывалась на понимании Лермонтова как следствия декабрьской катастрофы, а это понимание, обладавшее убедительностью некой культурно-исторической очевидности, непосредственного исторического усмотрения, не являлось идеологическим новоделом, но восходило к Герцену. Как писал в 1939 г. Л. В. Пумпянский, «Герцен, надо думать, лучше понимал Лермонтова, чем либеральная профессура конца XIX в.»[696] Но разумение профессуры советской было хуже, чем у либеральной 40 годами ранее, – в силу неизмеримо большей ограниченности и зависимости, при лучшей текстологической и фактологической оснащенности. То, что классические характеристики Герцена были суждениями не историка, а публициста, общественного деятеля, политического эмигранта и должны сами критически анализироваться в этом своем качестве и в статусе источника последующих интерпретаций, стало осознаваться в советской науке только в 60‐х гг. и высказывалось редко и осторожно (так же происходило подспудное изменение статуса высказываний Белинского[697], Чернышевского).

Как было и с инициальной в истории русской общественной мысли герценовской концепцией движения декабристов, его понимание Лермонтова служило в советском контексте прежде всего созданию и закреплению «культурной генеалогии» большевистской революции. Луначарский в газетной статье 1926 г. «Лермонтов как революционер», обращенной к комсомольской молодежи, писал, приводя «Предсказание» 16-летнего поэта: «<…> В зловещих, но широчайших картинах этой маленькой поэмы мы узнаем поражающее предчувствие всего трагизма, всего скорбного величия гигантского потрясения, пережитого нами в 1917–1918 годах», – и прямо называл стихотворение «предсказанием о Ленине» («В тот день явится мощный человек, / И ты его узнаешь и поймешь, / Зачем в руке его булатный нож»). Действительно, любой тогдашний читатель, по обе стороны баррикад, мог воскликнуть вместе с красноречивым коммунистическим культуртрегером: «Но каким чутьем должен был обладать мальчик <…> чтобы почувствовать эту таящуюся в недрах русского народа ужасную грозу чуть ли не за столетие до ее наступления!»[698] [Не столь восторженный коммунист, напостовский фанатик Г. Лелевич в Литературной энциклопедии (1932. Т. 6. Стлб. 288) называл стихотворение «туманным, но суровым пророчеством».] Эйхенбаум считал статью Луначарского историческим осмыслением и цитировал из нее характеристику Лермонтова: «последнее и глубоко искреннее эхо декабристских настроений» (СоЛ, 41). «Предсказание» он комментировал (в изд. «Библиотеки поэта»), конечно, более академично, рационализируя его в классовом духе и приглушая визионерский пафос текста: «мрачная картина крестьянской революции», которую поэт «не приветствует <…> (и в этом сказывается его идеологическая связь с декабристами, боявшимися стихийного крестьянского „бунта“); но он понимает, что этот „черный год“ должен неизбежно наступить при том положении, в котором находится крестьянство» (СоЛ, 320)[699].