Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Вчера мне привиделся в полусне ужасный гигантский паук, ткущий паутину вокруг Эсфири и всех, кто с ней. И мы все, без имен и лиц, в липкой паутине, а она ходит по дну этого колодца, где мы по нашим телам — в трауре, с джиокондовской улыбкой и выбрасывает на нас из корзины трепещущих гадов. И «мы» все смешаны, переплетены друг с другом. Я не случайно передаю тебе этот сон. Я хочу, чтобы ты знала, что есть эта сторона в моей встрече с падшим Серафимом. Ты все не понимала, почему это «грех». Вот почему.
Милый, милый, «Блажен, кто умер». И когда это со мной случится, не смей говорить — ее нет. Говори: «Вот она, наконец, избавилась от греховного тела смерти. И близка мне, и делает то, что надо, и любит меня как надо».
Обнимаю тебя, родимый, солнышко, вереск мой из садов Эдемских.
Лис, Лис, маленький, милый, золотой мой Пушистик. Я тебе только вчера писала, но сегодня захотелось говорить «просто, как в полубреду болезни». Я не очень больна, но жар, простуда, хочется тепла большого платка, малины горячей и тебя рядышком. Ничего этого нет, и взамен берусь за перо, превозмогая отвращение к его скрипу, к чернилу и к сидячему положению.
Я сижу у Ан<ны> Вас<ильевны> (Романовой). Стена в моих белых конвертах, и над ними Толстой босиком в лесу — большая гравюра. И как всегда у Анны, по стенам сухие листья, камышинки, ветки разные, елки и мхи. Я здесь, чтобы побыть одной и не в добровском диком холоде. Здесь тоже не тепло, но не синеют руки.
Вчера видела Люду Дембовскую. Худенькая, но похорошела, стала больше женщиной. Обещала еще к нам (ко мне и к Вале) прийти.
Ах, послезавтра мне ехать в Сергиево, в Сергиево.
В Москве какие-то перекрещиваются токи и заставляют временами забывать все свое неизбывное. А там наполнены ими все линии дорог и дорожек, обойных узоров и березовых веток.
Когда я уходила вчера к Анне, Эсфирь лежала в изнеможении от боли — спина, нога, голова. Время от времени суровая карма вырывает ее из потока сладострастия и кидает на ложе пыток. Но она не видит еще в этом нужного знака и не может принять закона страдания. Но есть у нее один взгляд пробуждающийся, далекий, из-за которого я сижу у ее ложа в таких случаях и держу руку на ее бритой голове.
Там же осталась ночевать и Шура Дзбановская. Они с Валей по-хорошему — не как соперницы. Это меня сильно радует. Везде, где попирается закон борьбы, вырастает подснежник весны. Преображенной жизни.
Вот кончу письмо, будет половина второго, пойду обедать к Зайцевым. Они позвали меня, так как у них академический паек. А Добровым трудно всю эту ораву гостей, какая у них за столом сидит, прокормить. Теперь уже надо соблюдать дозы — меры и весы. А у Вас тоже наступает канун голода? В Москве он ясен, Голубок мой белосизый, Господь с тобой, пиши.
Милый, милый Лис, в промежутке между кропотливой работой по психологии и предстоящей через полчаса смиренной трапезой (суп поставлен разогреваться) захотелось поговорить, побыть с тобой.
Как странно и бурно и крепко охватывает меня старость. Не как нечто действующее на дух, но как великое от всей жизни изнеможение, кладущее на лицо землистые тени и все новые, новые пряди белых волос в оскуделый покров головы.
Писать тебе для меня стало почти то же, что говорить с собой, но при ком-то третьем, прозрачном, мягком и струящим лампадный свет.
В тебе есть нечто от Оэллы, одного из малых духов, перелетающих порой из гадания моего в жизнь. Так было вчера:
Вчера было рождение слепой старицы Варвары. Она говела на этой неделе и собрала свою душу и отвлеклась немного от тряпки и приобщилась. Она полуспит сейчас, слабая и кроткая, в соседней комнатке. Лида ушла на целый день, лихо заломив лиловый с черным картуз на копне кудрей. Лида, как вепрь Диониса, и нет у нее линии, идущей к вечному, и другой, роющей глубины, и третьей, строящей дом. Лида многоликая богема, с темпераментом, имеющим свойство обращаться в декламаторский талант. Ей место в студии. А с матерью рядом — это грустное зрелище. Вепрь[435] бегает по общим дебрям (увы, мы все в дебрях), задевая белым клыком (без злобы) то и дело старицу. А старица все ищет тряпку и горько оплакивает, что нет тряпки, есть слепота, и вепрь, и я, непонятная тяжелая карма ее, дочь без дочернести, часто лед там, где жаждет она тепла, и камень там, где ей нужен хлеб. Каждый день жажду я претворить свой лед и камень в тепло и хлеб и так редко, так на пять минут лишь это удается. Лис, скажи мне, как это совершаешь ты по отношению к своей карме — неужели ни раздражения, ни отчуждения, ни отчаяния?
435
Вепрь Диониса. — Об этом см.: Плутарх. Застольные беседы: «А если уместно добавить к сказанному то, о чем говорят мифы, то вспомним, что, по преданию, от раны, нанесенной вепрем, погиб Адонис. Адонис же, как полагают, не кто иной, как Дионис, и это подтверждается многим в обрядности, связанной с посвященными им праздниками».