Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Лисик, родимый, золотенький, наш Институт закрыли, и мы сейчас на распутье трех дорог, где верхарновский ветер трубит в черный рог. Слушательницы отрядили делегацию в Москву с просьбой не разрушать пока наше отделение, дать им кончить. Но мало шансов, что их просьба будет услышана.
Завтра и я еду в Москву дня на четыре. От Шуры было письмо, полное любви и бесконечной нежности. Мне захотелось погреться. Я устала от Сергиевских битв. У нас с матерью всегда видимая и невидимая брань. Голубчик мой, Лисенок мой, пушистик. Больше всего я хотела бы сейчас погреться у твоей души. Я так устала, устала. Мать очень обветшала, слабенькая стала. И, пожалуй, тише, чем недавно еще. Когда Лида будет посылать подушку, пусть и наволоку не забудет. О наволоках мать напоминает. А я о реликвиях. Хотела бы лампаду мою зеленую, часы с монограммой моего зайчика.
У Добровых будет свое утомление от бедного чернокрыла. Он невероятно запутался в сетях мира сего и будет стараться меня запутать. Но может быть, Бог не хочет его гибели и поможет мне спасти его. А может быть, и без меня сам спасется. У нас нет уже сопутничества. Но у меня есть обет не покидать его, когда он будет висеть над пропастью. И Валя над пропастью. Еду к ней. Теперь уже есть к ней путь.
Из Москвы напишу. Снега засыпали Сергиев пушистой пеленой забвения.
Буду ждать письма твоего, мой милый Лис.
(Без даты, ответ на письмо от 24.02)
Вавочка, милая. «Утренняя звезда» уже написана. Но какое же значение может иметь этот бедный гомункул? Как бы было хорошо, чтобы она была как можно подальше от дорогих мне людей. И поскорее.
Шура Дзбановская — я сама не знаю ее. Но по чрезвычайно сдержанному рассказу брата Бориса о полемике в прошлом году — о коммунистах, об интеллигенции, и это в доме Добровых! О грубейших ее репликах и выкриках — непристойных и бешеных. Знаю четыре строчки из ее письма нашей общей знакомой в Воронеже — о Викторе циничные и до странности грубые. Я не захотела слушать дальше; ее подруга хотела рассказать мне все ее письмо, спрашивая меня, знаю ли я В<иктора> К<онстантиновича> и что он за человек. Я сказала, что я мало знаю его, знаю как мужа моей подруги, знаю как человека милого и хорошего, и что фраза Ал<ександры> Ал<ексеевны> больше характеризует ее саму, и могла бы быть сказана о каждом человеке — молодом и красивом. Это фраза не делает ей чести.
— Вас шокирует эта фраза?
— Да, мне неприятно.
Немногие, но очень выразительные «установки» ее, советы, которые она давала своей младшей сестре, прелестной и чистой Ниночке, подруге по классу Вали и моей — советы, поразительные по примитивности, практичности — и опять — грубости. (Что надо для успеха в обществе.) Не хочется вспоминать.
Говорят — она умна, Вы писали, что она добра к Варв<аре> Фед<оровне>. Это хорошо. Но и ее я хотела бы подальше от моих дорогих. Я не была бы ей рада, как жене брата, сына, кума, свата. Пусть ей будет в жизни хорошо и всячески успешно, но — подальше.
Пишу тебе, родной Лисик, в Валиной комнатке за ее столом. У нее холодная и красивая комнатка. До сих пор над письменным столом царит рождественская елочка. А по вечерам несколько зловещий фиолетовый абажур дает особый инфернальный уют. И еще для украшения стоят три моих конверта — последне — го мрачно-пожарного творчества.
Валя на службе. В субботу, если будет поезд, она поедет в Майкоп. И мне стало жаль, что она уезжает. Вряд ли она вернется. А у меня завязался росточек нужного с ней отношения, тот, которого ты для нее так желала. В один пасмурный день, когда мы шли вместе по Пречистенке, она вошла в мою орбиту. Немножко как будто мимовольно, но с сознанием неизбежности. Хочешь видеть мою орбиту, ту, где Вы так или иначе любимая, а главное — мне кем-то врученная, знающая и не знающая об этом, идете со мной к цели, мне самой неведомой, но для меня несомненной. И одинокие идут в чьей-то орбите (может быть, прямо в орбите Христа или Люцифера), но все по плану созвездий. Вот как это: я, а вокруг, Лис, Эсфирь, Шура Д<збановская>, Анна Вас<ильевна>, Инночка, Леля, Аллочка, Екатер<ина> Вас<ильевна>, Женя, Таня, Шура, Анечка, Лида, Татьяна Алексеевна, Женя, Таня, Лиля, Мих<аил> Влад<имирович>.