Избранные труды по русской литературе и филологии

В издании «Academia» «Валерик» характеризовался как обнаружение «пацифистских настроений» (ср. выше о декабристах в статье 1932–1933 гг.), которые были «явлением несомненно прогрессивным», выделявшим поэта из его среды, тогда как отношение Лермонтова к «делу покорения горцев было противоречивым и неустойчивым» [II, 230; здесь Эйхенбаум ссылался на своего редактора и оппонента в «Залпе» Н. Свирина – на его статьи о Пушкине (см. прим. 76) как намечающие предпосылки новейшего, в противовес дореволюционному, решения «вопроса об отношении Лермонтова к войне и, в частности, именно к Кавказской войне»]. «Завещание» («Наедине с тобою, брат…») с этой стороны не комментировалось вовсе. Том готовился в 1935 г., подписан к печати 20 января 1936 г. (когда идеологический поворот только что был объявлен), вышел в апреле 1936 г. В издании «Библиотеки поэта» (1940) «пацифизм» применительно к «Валерику» уже не фигурирует (само слово еще до начала мировой войны вышло из идеологической моды[695]), не затрагивается вопрос и об отношении поэта к завоеванию Кавказа (сказано лишь о «знаменитом месте, подготовляющем будущие морально-пацифистские рассказы и очерки Л. Толстого» – СоЛ, 347), которое было теперь объявлено «наименьшим злом» и в конечном счете наделено признаком «прогрессивности». Зато о «Завещании», которое Эйхенбаум прямо связал с «Валериком» как «эскиз» и «картину» (что вряд ли справедливо), говорится: «Здесь нарисован трогательный и трагический по своей простоте и правде образ русского солдата-героя, умирающего за родину» (СоЛ, 348). Только резким перепадом от установки «антиимпериалистической», классово-интернационалистской (в комментариях 1935 г. к «Валерику» специально отмечалось, что статьи вокруг лермонтовского юбилея 1914 г., «совпавшего с началом империалистической войны <…>, имеют националистический характер») к установке государственнической, народно-патриотической можно объяснить явно невероятную идентификацию лирического «я» как «солдата» – при явных же, особенно в последней строфе, приметах того, что речь строится от лица дворянина, офицера (или уж надо фантазировать о разжалованном в рядовые).

Даже беглое сравнение этих двух малых фрагментов из корпуса эйхенбаумовских комментариев достаточно отчетливо иллюстрирует положение профессионального литературоведа в советских условиях «классической» эпохи. Обе установки задавались извне и сверху. Избавившись от первой, исследователь, несомненно, выиграл – приписывать Лермонтову пацифизм на основании «знаменитого места» не более убедительно, чем, например, Пушкину на основании не менее знаменитого места из «Путешествия в Арзрум» («Черкесы нас ненавидят» и т. д.). «Пацифизм» (явившийся первоначально в статье о батальной теме и Денисе Давыдове) можно было оставить благодаря той же государственной идеологии, которая эту натяжку инспирировала. Однако взамен комментатор обязывался проникнуться новой официальной народностью, вплоть до патетики и сантиментов, как в цит. фразе о «Завещании».