Избранные труды по русской литературе и филологии

Ситуация несла в себе несколько дезориентирующих моментов: отсроченное обнародование этих идей, к тому же по необходимости краткое, в форме общих тезисов (недоговоренность соответствующих пассажей в статье очевидна), неясность послесталинского идеологического регламента – изменения неизбежны, но они только начинались, что затрудняло стратегию защиты (внутри текста) от вероятных претензий к еще опальному автору. И, высказав (как отмечено в разделе о толстовских работах) столь важную для него мысль о происхождении «психологического анализа» из «социально-утопических идей», Эйхенбаум тут же набрасывает совершенно фантастическую схему: «в дальнейшем» – т. е., судя по изложению, уже с конца 50‐х гг. – «психологизм стал своего рода орудием дворянской литературы в ее борьбе с революционными демократами. „Природа человека“ оказалась оторванной от социальной основы <…>». Далее (в той же фразе) – чисто советская «утилитарность», которую, в отличие от идеологических презумпций, вряд ли можно считать сполна интериоризированной, – она, похоже, спонтанно сюда вторглась: «…психологический анализ превратился как бы в самоцель и потерял свое прежнее значение» (ОП, 254). Сохраняется, однако, и своя логика: если психологизм возник из идей преобразования общества, то и должен им служить.

Реминисценция чуть ли не «вульгарно-социологической» терминологии начала 30‐х гг. («дворянская литература») не должна удивлять. Ведь, как и в других случаях «исправления ошибок», официально раскритикованным оказывалось лишь «головокружение от успехов» – и «ошибочная» тактика негласно или гласно, готовая к новому «диалектическому» истолкованию, пребывает в арсенале, чтобы быть востребованной, когда политически понадобится. Это и зафиксировал Эйхенбаум в 1948 г., говоря об «опять пришедшем к власти» РАППе (см. выше), – и подобным же образом он сам в 1954 г. берется за устаревшее оружие. Классовый подход не подлежит пересмотру, и он педалирует это, то ли чтобы придать концептуального весу своей экстравагантной идее, то ли просто обеспокоившись, что изложение до сих пор (около половины статьи) было чересчур безмятежным.

Приведенный пассаж показывает во всяком случае индивидуальный поворот мысли. Издательский редактор, под сильным давлением которого, как показывает архив, Эйхенбаум находился, в своих замечаниях выразил сомнение, в данном случае резонное (ср. эпизод с Н. Свириным). Но он и вообще стремился воздействовать на автора в усредняющем направлении. Предлагалось «биографическую часть решительно сократить», а идеологическую («формулировочная часть», как пишет редактор) выпрямить: «Основной недостаток – в отсутствии ясности и четкости определения мировоззрения Полонского и природы его либерализма»[691]. Эйхенбаум пытается, не выходя за рамки вмененных презумпций, показать живого участника литературного процесса, наметить вехи «исторического поведения» (именно так он понимал биографию начиная с первого толстовского тома) – издателям нужно пришпилить готовую фигуру.