Избранные труды по русской литературе и филологии

23 июля 1954 г., фиксируя в дневнике окончание работы, Эйхенбаум записал: «<…> Пришлось-таки покалечить <…> – и статья стала мне противна»[692]. Невозможно сказать, что именно он считал в статье покалеченным, мы можем только сравнивать с предыдущими изданиями. Общественный подъем еще не обозначился отчетливо, и слова «общественный подъем», употребленные для характеристики событий конца 1850‐х гг. в издании 1939 г. (цит. выше), сочтены, видимо, неуместно аполитичными и благодушными – теперь говорится о «больших переменах» и затем, почти тавтологически, об «обострении классовой борьбы» в «определившейся после Крымской войны революционной ситуации» (ОП, 263). В этом плане последовательным выглядит возвращение из тома 1935 г. приведенной нами ранее и опущенной в издании 1939 г. формулировки о зависимости литературы 60–70‐х гг. от «жестокой классовой борьбы», с апелляцией к Салтыкову-Щедрину, между которым и Тургеневым опять-таки «мечется» Полонский (ОП, 264–265). Так еще раз оказывается, что в начале оттепели у Эйхенбаума можно встретить язык более жесткий, чем в конце большого террора.

Рисуемая исследователем картина по-прежнему лишь отчасти основывается на историко-литературных реалиях. Прошлое, логика действовавших сил не столько реконструируются, сколько оцениваются по обязательным критериям, и оценка выражается на языке советского опыта, в частности – представлений об «объективной», по обстоятельствам, политической вине личности, хотя бы и политически не ангажированной (самооценка поэта – «я всю жизнь был ничей» и т. д. – в отличие от изд. 1939 г. не приведена). Например: «Ему грозила опасность оказаться в лагере „чистого искусства“ и быть использованным теми критиками (во главе с Дружининым), которые объявили себя борцами за восстановление „пушкинских“ традиций» и против «революционных демократов» (ОП, 264). Очевидно, что эта «опасность» сугубо модернизированная, выведенная даже не столько из идеологической парадигмы, сколько прямо из реалий общественного и литературного быта 30–40‐х гг. – чисток, проработочных кампаний, «перестроек», покаяний и т. п. (вплоть до показательных процессов), включая личный опыт 1946–1947 гг. В историко-литературном явлении демонстрируется «политическая сущность», как и предписывалось семь и восемь лет назад (см. цит. дневниковые записи о ждановской кампании и Приложение II).