«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Мы все трое пришли к нам домой. Поскольку у нас была всего одна комната, я заранее договорилась с какой-то женщиной, жившей по соседству, о том, чтобы она сдала нашему другу на некоторое время имевшуюся у нее свободную комнату. А там видно будет, как все получится, думалось мне. Я заметила, что он был разочарован всем этим.

На следующий день или дня через два Раюша должна была уехать на какую-то очередную эпидемию. То ли это был выходной день, то ли я работала не с утра, но мы с Борисом Михайловичем остались вдвоем, с глазу на глаз. Между нами ничего не ладилось — я старалась быть внимательной и даже нежной, помня, чем мы обязаны этому человеку; он не верил моей нежности и сказал, что она фальшива. Я тотчас же обиделась, хотя понимала, что он прав.

Когда он попросил меня привести в порядок его костюм, я с готовностью и даже радостью бросилась выполнять его просьбу. Он снял френч и передал мне. Я тотчас убежала на кухню ставить утюг и приготовлять все, нужное для глажения. Он сидел и читал что-то. Я с усердием принялась за дело. Отглаживая френч через мокрую тряпку и дойдя до кармана, почувствовала, что мне что-то мешает; я засунула руку и вытащила довольно объемистое письмо — хотела тотчас же отдать его, но, кажется, письмо было без конверта, и я поинтересовалась, кому оно было написано: почерк был Бориса Михайловича — не мне ли? Нет, обращение довольно нежное, но имя было не мое, другое — и женское. Тогда свойственное всякой женщине любопытство одержало верх, и я начала его читать. Сомнений не оставалось. Писалось оно, очевидно, близкому в прошлом или настоящем времени человеку. Кончалось примерно так: «Положение неясное, чем все это кончится, неизвестно. Сообщу» — или что-то в этом роде. Не раздумывая я двинулась в комнату, держа в руках несчастное письмо. Показывая его Борису Михайловичу, сказала: «По оплошности вы оставили в кармане френча это письмо, я прочла его. Считаю, что этим можно кончать надоевшую совместную жизнь, но начинать с этого не стоит! Я прошу вас уйти тотчас же». Он как-то съежился, взял письмо и вышел.

Не знаю уж, как я провела остаток дня. Вечером я собрала все немногочисленные вещи, которые он за время нашего знакомства дарил мне: шкуру медведя, лежавшую на полу, ожерелье из бус слоновой кости («Диди любит слоновую кость. Диди любит круглые столы», — говорил он. Диди — это была я) и еще какие-то вещи, в том числе, кажется, и кольцо, которое он просил выточить для меня (обручальное?) из бивня мамонта. Сделав из всего этого неуклюжий узел, я несколько успокоилась. Наутро, как обычно, отправилась в свой музей. Проработала там до обеденного перерыва; прихватив молоденькую уборщицу, которая уже некоторое время заменяла нашу старую, грязную, угощавшую меня шаньгами, я пришла домой, вручила ей узел, надписав адрес здешней квартиры Боба и просила отнести и тотчас вернуться. Она исполнила все в точности, и, позавтракав, я вернулась с ней на работу.