«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Сестра поправлялась, с каждым днем возвращался к ней все больший и больший интерес к жизни. Я с нетерпением ждала времени, когда ей захочется работать и она мне об этом скажет.

Наступала весна. Солнце грело, мы ждали открытия навигации и прихода первого парохода из Красноярска — это считалось праздничным событием в городе. Но обычно это великое событие происходило или в самом конце мая, или в начале июня.

Кажется, уже в июне сестра настолько поправилась, что заявилась в райздрав и сказала, что может и хочет работать. Врачей всегда недоставало, и ее тут же устроили школьным врачом и, кажется, в больницу. Она сразу проявила бурную энергию. Я только радовалась, не понимая тогда, что эта бурная энергия является второй фазой той же болезни. Во всяком случае, эта фаза была предпочтительнее первой. И мы почувствовали себя почти счастливыми.

Веселый и общительный характер Раюши сразу привлек в наш дом группу симпатизировавших нам людей. Среди них был и Юра Ильин, и мой помощник Вячеславич, и так называемый «литератор», бывший рабфаковец из Москвы. Он был на литературном факультете. Его обвинили в троцкизме (в чем он был неповинен) и выслали в Восточную Сибирь. Там он познакомился с группой троцкистов, которые вскоре так распропагандировали его, что он и впрямь стал считать себя троцкистом. Появились какие-то социал-демократы (меньшевики), среди них один, прилепившийся к нашему дому, которому я почему-то дала прозвище Joseph the Beautiful. Юра Ильин любил поэзию и часто целые вечера декламировал Блока, Ахматову, Пастернака. Когда же ему не удавалось выпить, он был мрачен, печален и неразговорчив.

Был какой-то юноша, почти мальчик, кажется, сионист, не старше двадцати одного года. Он все умел делать — починить часы, мясорубку или керосинку. Он даже открыл маленькую мастерскую, где на глазах у всех проходящих чинил, паял кастрюли, иногда тут же на глазах у заказчика — что-то вроде «холодного сапожника», как назывались мастера такого рода в старину. Звали его Миша, а по фамилии, если мне не изменяет память, Хорошухин. И фамилия подходила к его внешности — белозубый, со здоровым румянцем щек, он никогда не унывал. И деньги у него водились — небольшие, но на жизнь хватало, и даже хватало на то, чтобы выручать ссыльных товарищей, вечно подголадывавших и нуждавшихся. Меня и Раюшу он почтительно называл тетушками, а мы охотно величали его племянником. Он обожал «12 стульев» Ильфа и Петрова и знал это произведение наизусть. Цитировал его целыми абзацами и нас заразил. Целый период нашего пребывания в Енисейске мы разговаривали друг с другом цитатами из этой книги. О Мишиной дальнейшей судьбе я ничего не знаю.