«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Когда тетя наша уехала, нам стало грустно. А тут пришла осень с дождями и непролазной грязью немощеных улиц. Сойти с мосточков, изображавших панель, чтобы перескочить на такой же узкий настил досок на противоположной стороне улицы, — целая проблема. Высоких сапог, что единственно могло помочь в этой беде, у нас не было, а галоши засасывались грязью, и как их потом оттуда вытаскивать, чтобы не потонуть как в болоте, один аллах ведал. Иногда дюжие мужчины, видя мои страдания, хватали меня на руки и быстро переносили на другую сторону, благо я была мала ростом и легкого веса — не более 43–44 килограммов в то время. Но эта помощь оказывалась не так часто.

А скоро наступили морозы. Из дома до моего музея идти было минут десять — двенадцать, и, достигнув места, я совершенно замерзала, а сестре нужно было еще минут пятнадцать тащиться открытым полем до своего завода. Я удивлялась ее мужеству — меня на это не хватило бы. Но и ее хватило ненадолго.

Нервы ее не выдержали. Я стала замечать, что она часто становилась задумчива, апатична, потом раздражительна и нетерпелива, лишилась всякого аппетита, с трудом стала вставать, а затем уже совсем отказалась одеваться, умываться и ходить на работу. Заявила, что она ничего не помнит, не знает. «Какой я врач, — говорила она, — я ничего не знаю, не помню, я не имею права называться врачом» и т. д.

Я поняла, что это начало психического заболевания, обратилась к ее коллегам-врачам, но ни одного специалиста по нервным болезням среди них не нашлось — ни невропатолога, ни психиатра. Райздрав заподозрил ее в симуляции (это ее-то, обожавшую свою профессию, человека редкой добросовестности и честности!). Тут опять помог мне Борис Михайлович, который обивал пороги ее начальства и пытался что-то им втолковать. Тогда комиссия врачей предложила мне отправить ее в Красноярск, где была психиатрическая больница (иначе говоря, сумасшедший дом, да еще провинциальный). Я наотрез отказалась, тем более что меня бы не отпустили с ней в Красноярск, и она там, очевидно, погибла бы. Я просила, как милости, отчислить ее от работы и дать мне таким образом возможность быть подле нее и лечить ее, как мне укажут друзья из Ленинграда. После длительных усилий с моей стороны и при помощи того же Бориса Михайловича удалось наконец добиться этого.

Ко всему этому случилась еще одна неприятность — «золотая кампания». Пошли повальные обыски у местных жителей, искали золото, так как район был золотоискательский, и многие из числа населения в прошлом работали на приисках или были старателями. Кто-то даже донес на нашего хозяина, что у него есть золото. Пришли с обыском — перерыли все, где-то на чердаке нашли маленький мешочек с золотым песком. Этого было достаточно. Требовали еще. Он уверял, что у него нет. Его арестовали, имущество конфисковали, дом опечатали, хозяйку с сыном из дома выдворили (у хозяйки была замужняя дочь, к которой она и переехала с Кеной), а нас, жильцов, вежливо попросили искать другого пристанища. На сестру это произвело ошеломляющее впечатление. Борис Михайлович быстро нашел какую-то комнату неподалеку, куда мы немедленно и перебрались. К хозяевам прежним мы привыкли, они были доброжелательны к нам и покладисты, входили в наше положение, и мы жалели их и простились как с родными.