«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Раиса Михайловна (в третьем ряду справа и сверху, в белой шапочке), в детском саду, где она работала педиатром. Енисейск, август 1932 г.

Мы с Борисом Михайловичем с трудом заставляли ее по воскресеньям одеться и выводили гулять в какие-нибудь пустынные места. Дни были солнечные, снег ослепительно бел — но ничто не отвлекало ее от внутренней тревоги, которая положительно ее съедала. А тут еще пришел конец срока ссылки Бориса Михайловича. Он собирался уезжать в Ленинград, но сказал, что не хочет оставлять нас в этом «вертепе», как он назвал дом нашей хозяйки, не уедет, пока не найдет нам какой-нибудь спокойной обители. И действительно нашел! И действительно перевез. Иногда шутливо поскуливал: «И что это за разнесчастная судьба моя — возиться с этими незадачливыми женщинами!» Но все-таки возился.

Новое наше жилище и правда было спокойной обителью. И тут-то сестра начала медленно, но верно поправляться. Комната находилась на Рабоче-Крестьянской улице (параллельной Енисею) и совсем недалеко от реки. Дом был крепкий, бревенчатый, на высоком фундаменте. Половину его занимала хозяйка со своей сестрой, половину сдавала двум старушкам, которые в свою очередь сдали большую комнату нам с Раюшей, а сами поместились в маленькой комнатушке возле кухни. Они согласились готовить нам и убирать и мыть комнату. Мы же сдавали им весь свой паек, платили за комнату и за услуги да кормили их. У основной хозяйки дома была корова, так что мы покупали у нее молоко и сметану, а простоквашу она давала нам даром. Борис Михайлович объяснил им, что сестра нервнобольная, ее не надо беспокоить. Они это поняли и относились очень внимательно и ко мне, и к ней.

Комната была большая и светлая, в два окна, выходящих на улицу. На ночь окна закрывались ставнями. Третье окно выходило во двор, который отделялся от улицы высоким забором с воротами, запиравшимися изнутри на огромный железный крюк. Во дворе была беседка и небольшой садик, а в глубине — огород. Простая обстановка нас вполне удовлетворяла: большая кровать с сеткой и с металлическими шарами, как это было модно в начале столетия, большой длинный и низковатый обеденный стол, стулья и даже довольно большой буфет. Сестра не пожелала спать на кровати, и мы соорудили ей нечто вроде тахты из большого сундука старушек и поставили его по просьбе Раюши за буфетом, как за ширмой, так ей было приятнее. Из окон виднелся мужской монастырь, весь белый за белыми же стенами, а из-за этих белых-белых стен виднелся старый, высокий, темный кедр — мой любимец. К сожалению, если высунуться из окна, то справа в отдалении виднелась тюрьма, что не вызывало приятных ассоциаций и воспоминаний.