Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Зарабатываю во Всеобуче и собственно не в нем самом, а в комиссии по сооружению Стадиона[422]. Если не знаешь, лень объяснять, что это за гениальное дело и как это нелепо и смешно. Делать абсолютно нечего, но и читать почти не удается, так как все время шум, суета, народ. Это близко — угол Арбата и Кривоарбатского. Холодно там и мерзко.

Живем в той комнате, которая за столовой (кажется, прежняя спальня Елизав<еты> Мих<айловны> и Фил<иппа> Ал<ександровича>). Удобно, вид вполне жилой, уютный, даже красивый. С точки зрения тепла — последнее время держится 5 градусов, сегодня 4. Конечно, страшно неудовлетворительно. Я мучительно страдаю от холода — иногда прямо в каком-то отчаянии. И, во всяком случае, половина жизненной энергии испаряется и половина нужного и желаемого не исполняется. Изолированности тоже нет, так как комната проходная, хотя и не обязательно. Проходят неизменно в часы приема, но и так ходят, к тому же двери обычно открыты, и у меня часто ощущение проходного двора.

Полы не моют, а метут и изредка натирают (Елиз<авета> Мих<айловна>). Жилые комнаты убираются жильцами, нейтральные — обычно Шурочкой, когда я дома — мной.

Готовит Елизавета Михайловна и часто Кира (Эсфирь), немного помогает и моет посуду одна посторонняя женщина.

Ольга Яковлевна не живет в доме, но заходит очень часто. Ирину я видела пару раз — забыла, что знала о ней.

Прическу не переменила, хотела было Вавочка мне придумать, да забыла. В чем бываю? Сверх платья вывернутый шерстью наружу мой пестрый лысый мех от шубы, а на ногах особое московское изобретение, нечто среднее между валенками и ботинками из синего яркого бобрика. Красота! Руки очень часто в перчатках, ибо распухли и мерзнут жестоко. Наружностью страшно недовольна. Морда потолстела или просто припухла и подурнела страшно. Уродина такая, что иногда хочется плюнуть на себя в зеркало.

Что раздражает? Холод, холод, холод! Из-за холода — небрежности, неаккуратность в костюме, в комнате, недоделанность дел и т. д. Противная служба, дурацкая и ничего не дающая — неустроенность судьбы в этом смысле. Дерганье по хозяйственным делам, недосыпанье и необходимость, как под ударом железного хлыста, просыпаться и вставать, когда все тело отчаянно протестует — страшно меня измотало.

В театрах почти совсем не бываю, была всего раза 3–4.

Народу в доме бывает, по-моему, немного, почти все одни и те же немногие лица. Смеяться случается, но не часто и не весело. Громко сердиться не даю себе воли, так только иногда потихоньку тяну душу из Виктора, — но право, не часто, — борюсь с этим. Плакать громко — тоже не плачу. Только иногда потихоньку, про себя, без звуков и без движений.