Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Оль, друг мой, почему, отчего занавеска между тобой и Виктором? Боюсь, что все-таки я в этом виновата, и жаль это мне очень-очень. А у меня в отношении к нему падают «какие-то занавески», все ближе и ближе, все роднее. Я так люблю, Олеичка, а это такое светлое, такое чудесное счастье.
Адом Добровых остался мне чуждым. Теплее всех у меня с Елизаветой Михайловной. Остальные, кроме Эсфири и Саши — нравятся очень, но остаются в стороне, далеко. Страшно нравится и тянет к Вавочке. Какие у нее лучистые глаза, — светлые, сияют. Но я опять совершенно не умею с людьми. Я страшно пассивна сейчас с людьми, боюсь сделать хотя бы один шаг. А людям пришлось бы слишком много стен разрушать, чтобы добраться до меня, ну, а это, конечно, не стоит… И поэтому ничего не выходит. Вавочка могла бы мне помочь уяснить себе все и выпрямиться, выправиться. Ах, как меня тянет к ней. А я ведь на перепутье всех дорог. И если бы мне сейчас с Виктором, с мамочкой, с тобой и с Марией Захаровной — маленький совсем скромный дом в деревне с возможностью не заботиться о хлебе насущном, быть абсолютно свободной и уйти в книги, — я уже и программу себе наметила.
Сегодня мягкий, кроткий, бесконечно нежный день. Тихо, тихо и падает снег. И такая радость, такое умиление и нежность и счастье. Олечка моя. А люди, глупые, что-то нагромождают, надумывают, чем-то будто страшно заняты, будто дело делают. Это я на заседании сижу. Страшно обижена одним молодым и красивым инженером — бесцеремонно невежливым и некорректным. Как мало людей, которые знают, что самое главное (в жизни). Вавочка знает.
Сегодня шла по улице, пьяная от радости, и читала вслух стихи Барышева[419].
…Не письмо, а бред… Родная, как же поправить тебя? Огорчена очень и тревожусь за тебя.
Лис мой, родимый, в ночь с 25 на 26 января скончалась Надежда Сергеевна[420]. Прах ее спит на Новодевичьем кладбище, а где она, никто не знает.
Где мама твоя? Ты пишешь: «Я с нею в общении». Есть ли в этом наша по — эту — сторонняя реальность?
Мне не пришлось проводить Надежду Сергеевну, то есть ее прах на кладбище. В день ее смерти я заболела острым приступом ревматизма и только вчера встала с Шуриного дивана.
Скоро месяц, как я в Москве. И мне странно <страшно?> ехать в Сергиево.
Во время болезни, когда все были заняты вопросом погребения Надежды Сергеевны, Валя очень просто, легко и ласково подошла ко мне с необходимыми и очень скверными наряду с другими обязанностями сиделки. И тут-то я почувствовала ее по-иному, а не в прическе и чуждом очерке лица. Кстати, я поняла, что и очерк от прически и хочу научить ее причесываться по-иному.
Глупости я пишу, Лисенок, про какие-то прически. А в душе нескончаемый шопеновский такт марша: «Не изживешь, не могу изжить, никогда, никогда, и не надо».
У Добровых я больше двух недель. С Шурой нам бывает по-настоящему хорошо, и я рада ее любви. О себе, ты знаешь, боюсь этого слова. У меня что-то другое вместо любви — всегда — пение, музыка, те краски, что на конвертах, и еще «ты еси» и «радуйся». Радость. Я так счастлива, что нашла душу в тебе, которая, как я, понимает, что такое Радость, и помнит, как было в раю. Я пишу про Рай уже 10 стихов. Борис будет переписывать все мое. Тогда и для тебя он рай перепишет.
Вот говорит голос Елиз<аветы> Мих<айловны>: «Несите суп». Сделаю перерыв. Суп кончим, и картофель мятый всем на животную и религиозную радость с крохами мяса. (Пища стала иметь религиозное значение.)
Шура пришла сейчас бледная как Пьеро — трагическая и просветленная. Упал луч пурпурно золотой на елку (еще не убрана елка) и зажглись, как райские цветы, алые бумажки и золотые сетки.
Валя тихо и как-то по-отрочески счастлива, потому что вернулся из поездки В.К. Он что-то рассказывает о крестьянах, волнующихся о картофеле, о буденовцах, бушующих в Екатеринодаре.
Пришла Эсфирь. Мы с ней снова было подошли друг к другу близко и уже по-хорошему, без бури, безбурно и мирно. Но что-то снова пробежало, и я испугалась этого «что-то». А потом она оттолкнула меня от себя отвратительной грубостью по отношению к Шуре, и я ушла от нее на звезду Моир[421]. Мать это время была с Александрой Алексеевной Дзбановской. Ее бережет Михаил Владимирович. Ал<ександра> Ал<ексеевна> — ангел доброты. А третьего дня туда поехала Анна Васильевна.
Пиши, конечно, на Сергиево. Завтра Михаил Владимирович приедет за мной и увезет меня туда.
419
Барышев Ефрем Ефремович (1812–1881) — поэт и переводчик.
420
В.Г. Мирович писала Льву Шестову: «Восемь дней назад в ночь с 12 на 13-е около полуночи скончалась Н.С., при ней была Елизавета Михайловна Доброва и та женщина из Алексеевского Братства, которая за Н.Б. во все время с чрезвычайной преданностью ухаживала. Последние дни Н.С. (болела она около 3 месяцев) были полны таких нестерпимых мук, что все, кто любил ее, ждали кончины ее, как вести освобождения. И все-таки — по Писанию — приходит день Судный, как тать в нощи, и никто не бывает в достаточной мере готов к смерти близких.
Я видела Н.С. за 3 дня до смерти. Я знала, что она тяготится тем, чтобы смотрели на ее измененное болезненное лицо, и не смотрела на нее. Она тяжело дышала со стонами и хрипами и почти не могла говорить. Но так как она позвала меня — за 2 недели перед этим не хотела видеть ни меня, ни кого другого, кроме духовника — я не уходила и ждала, что она скажет. Она сказала: "Дух ушел. Душе тяжело расставаться с плотью. Вся жизнь в неправде, все — неправда. Бог милосерд и ко мне, и к людям. Никто не знает, что такое болезнь". А потом спросила про мою мать, про брата и меня с прежней, здоровых дней, живой заботой.
Больше я ее не видела. В первое утро после кончины она лежала в своей комнате уже с таким лицом, какого я не знала, и была не она. Ее был только отпечаток великой скорби, какая иногда появлялась на ней, с ним она и ушла от нас. Братство отпевало ее, как своего учителя жизни и свое несравненное духовное сокровище. Священники, наиболее известные в Москве, говорили над ней слова, что она знала больше их о пути к Богу.
Я тяжко заболела, и при всем этом уже не присутствовала. Каждый деньте, кто навещали меня, спрашивали: "Написала ли я Вам". Я сочла это каким-то указанием и хотя моя душа, с тех пор как мы расстались с Вами на Харьковском вокзале, онемела, как я думала, уж до конца, оказалось, что есть слова какие-то и что Вы живы в ней. Помоги Вам Бог во всем и более всего в смертный час. Москва. 20.01.1921» (Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. С. 306–306).
421
…на звезду Моир. — Употребляется в переносном смысле. Букв.: Цикл стихов Федора Сологуба «Звезда Маир» впервые был опубликован в Третьей книге стихов (1904). (Звезда Маир сияет надо мною, Звезда Маир, И озарен прекрасною звездою Далекий мир).