Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

— «А теперь пора и мне!» подумал Раскольников. — Ну-тка, Софья Семеновна, посмотрим, что вы станете теперь говорить!»

И он отправился на квартиру Сони.

*

По-Достоевскому, в важнейшие минуты жизни, в мину­ты не самопознания, но самопостижения действует в нас не рассудок, а наша натура в целом. Это она решает тогда, на­перекор уму, как и что надо говорить и делать. Когда тотчас после разразившегося на поминках скандала, Раскольников снова, во второй раз, направился к Соне, оскорбленной Лу­жиным и убежавшей в слезах к себе домой, его страшно тре­вожило предстоящее свидание с нею: «он должен был объя­вить ей, кто убил Лизавету и предчувствовал себе страшное мучение, и точно отмахивался от него руками». Тут слово «должен» подчеркнуто, и недаром, самим Достоевским. Не логические выводы вынуждают Раскольникова признаться и притом именно Соне в своем преступлении, но влечет его к исповеди неведомая сила, непреодолимая воля, присущая че­ловеческой натуре не принимающей греха, навязанного ей злыми домыслами, надуманными теориями.

Дойдя до квартиры Капернаумова, Раскольников «оста­новился перед дверью с странным вопросом: «надо ли сказы­вать кто убил Лизавету?» Вопрос был странный потому, что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время не­возможно; он только почувствовал это и это мучительное сознание своего бессилия перед необходимостью почти при­давило его».

На слове «почувствовал» Достоевский ставит ударение, чтобы дать и нам всем ощутить в себе, то, что остается для рассудка непроницаемым. Мучительное сознание перед не­преодолимой волей собственной натуры придавило не лич­ность Раскольникова, но его рассуждения и домыслы, по су­ществу своему призрачные и лишь ошибочно принятые им как бы за самого себя. Отрываясь от людей (не от людского коллектива, но от живой соборности), человек предается теориям и, наконец, отожествляет себя с ними. Тогда прихо­дит беда: из ничтожества притянутые теории становятся как бы тенью человека и начинают действовать за него. Поэтому, когда Раскольников убивал старуху, не он сам совершал пре­ступление, а действовала его тень — его «теория», парази- тарно с ним отожествившаяся. С точки зрения религиозной, такое состояние нельзя назвать иначе, как одержимостью, а теория, вызванная злыми помыслами из ничтожества, это и есть дух небытия — дьявол. И Раскольников, обращаясь к Соне, с совершенной точностью определяет сущность свое­го злодеяния: «я ведь и сам знаю, что меня чёрт тащил... Раз­ве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку. Тут так-таки разом и ухлопал себя навеки! А старушонку эту чёрт убил, а не я...» Отсюда следует единственный вывод, сделан­ный Достоевским устами Раскольникова: «Знаешь, Соня, ска­зал он вдруг с каким-то вдохновением, — знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, — продолжал он, упирая на каждое слово и загадочно, но ис­кренно смотря «а нее, — то я бы теперь... счастлив был! Знай это/»