Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

*

Войдя в комнату «Раскольников прошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала. Она стала перед ним в двух шагах, точь в точь как вчера».

Зачем понадобилось Достоевскому так настойчиво от­мечать, что сел Раскольников как раз на тот стул, на ко­тором только что до него сидела Соня, и почему надо было подчеркнуть, что стала она перед ним в двух шагах точь в точь как вчера? Ко всем произведениям Достоевского сле­довало бы поставить эпиграф: «ни один волос с головы человека не падает случайно». Но если это так, то совсем не случайны и все наши -слова, жесты и положения. В миро­восприятии Достоевского явления природы и вещи, в осо­бенности домашнего обихода, зависят от нас, символизи­руя наши душевные настроения и духовные состояния. Судьбы Раскольникова и Сони так переплелись и слились воедино, что даже движения и положения Раскольникова и Сони, даже их мимика, выражение лиц взаимно повторяют­ся и совпадают друг с другом. Где Раскольников, там и Соня, и их недоконченный вчерашний разговор должен воз­обновиться с той самой точки и в тех же условиях, в той же обстановке в каких был прерван вчера. Жизнь, по Досто­евскому, во всех своих проявлениях, и равновесных и ка­тастрофических, органична. Потяни за любую нить и отзо­вется вся вселенная.

Вчерашний разговор, после многознаменательного чте­ния Евангелия о воскрешении Лазаря, прервался на призьые Раскольникова по собственному произволу «сломать что надо, ради свободы и власти над всем муравейником», и на обещании сказать завтра Соне кто убил Лизавету. Теперь это «завтра» превратилось в неотвратимое «сегодня». Н^ Раскольников еще хотел оттянуть неизбежное. Его теория все еще противилась натуре, его рассудок искал по-преж­нему утвердиться в убийственном дерзновении, в гибельном «русском ницшеанстве до Ницше». Раскольников стремится к Соне с им самим до конца не осознанным намерением — найти в ней опору, свое оправдание.