Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

До сих пор Раскольников как бы забывал о Лизавете, а если и вспоминал, то только отожествляя ее для себя с Соней. Не умом, не рассудком, но глубиною души он ве­дал, что Лизавета и Соня для него одно. И вот то, что приоткрывалось лишь его глубинному ведению, обра­щалось в явь. Никакое явление не исчезает бесследно, но переходит, как темная или светлая идея, в иной план су­ществования и может, в своем уже инобытийственном виде, снова открыться человеку. Лезвие топора, зарубившего Ли- завету, занеслось теперь над Соней, и она на глазах Рас­кольникова превращалась в свою крестовую сестру: те же движения, то же беспомощное выражение на лице, тот же испуг. Признаваясь Соне в своем преступлении, Раскольни­ков налагал на нее тяжелое бремя, он как бы убивал ее и тем самым вторично убивал Лизавету. Убивающий другого, духовно убивает себя, и теперь, глядя на Соню, Раскольни­ков убеждался в этом. Признаваясь в своем смертном грехе, он частично искупал его и, поскольку искупал, постольку чувствовал себя его жертвой. Сердце не обмануло Соню, предсказав ей, что нет на свете никого несчастнее и беспомощней убийцы. Сама, охваченная ужасом, она видела его отражение на лице Раскольникова и видела почти дет­скую улыбку убийцы. В этой улыбке, такой же как у Лиза- веты, такой же как у Сони, таился для Раскольникова залог его раскаяния и спасения. Не знаю есть ли еще в мировой литературе подобное раскрытие круговой поруки страда­ния, падения и преодоления зла или, по крайней мере, воз­можности зло -преодолеть.

Признание Раскольникова наглядно подтвердило, что Соня с Лизаветой были близнецами в Духе, поистине крестовыми сестрами в высшей реальности бытия. И к этой высшей крестовой реальности Соня приобщила Раскольникова в ту минуту, когда перекрестившись, на­дела на него свой собственный крестик, кипарисовый, «простонародный», как отмечает Достоевский, а себе оста­вила медный, Лизаветин. Так включила Соня кровавого зло­дея в круговую поруку спасения во Христе. Но Достоевский не Шиллер, не прекраснодушный и простодушный романтик, а суровый реалист, до конца учитывающий беспощадную действительность. И вот Раскольников одновременно несет в себе обоих распятых со Христом разбойников, из которых один злословил и издевался над Сыном Божиим, а другой покорился Ему, признав свое крестное страдание заслужен­ным. Утвердившийся во грехе разбойник, прочно устроив­шийся в душе идейного убийцы, подал весть о себе как только надела Соня свой кипарисовый крестик на грудь Раскольникову. «— Это значит, символ того, что крест беру на себя, хе-хе/ И точно я до сих пор мало страдал! Я знаю подобных два креста, серебряный и образок. Я их сбросил тогда старушенке на грудь. Вот бы, те кстати те­перь, право, те бы мне и надеть». К последней фразе не доста­вало только Раскольникову снова добавить свое издеватель­ское «хе-хе». Однако тут же в ответ на Сонины слезы «серд­це его сжалось на нее глядя». «— Перекрестись, помолись хоть раз, — дрожащим, робким голосом попросила Соня. — О, изволь, это сколько тебе угодно/ И от чистого сердца, Соня, от чистого сердца».