Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Наслушавшись в молодости прогрессивных разглаголь­ствований Белинского и побывав в революционном под­полье, Достоевский всю жизнь потом боялся абстракций и, опираясь на собственный опыт, призывал нас довериться непосредственному, благодатному и мудрому течению жи­зни. Устами Порфирия Петровича, обращающегося к Рас- кольникову, говорит сам Достоевский: — «А вы лукаво не мудрствуйте, отдайтесь жизни прямо, не рассуждая; не беспокойтесь — прямо на берег вынесет и на ноги поставит. На какой берег? А я почем знаю? Я только верую что вам еще много жить. Знаю, что вы всё слова мои как рацею теперь принимаете заученную, да может, после вспомните, пригодится когда-нибудь; для того и говорю... Знаю, что не веруете, а ей Богу, жизнь вынесет». И, мы знаем, жизнь вынесла Достоевского, проведя его предварительно через подобие ада на земле, милостиво приравняв сначала этого небывалого Федьку каторжного к отверженным, к убийцам и грабителям. Я говорю, «милостиво приравняв», потому что злодеяние Достоевского было стократ ужаснее любого уголовного преступления. Он участвовал в «пирах злоумы- шлений», перед которыми самые низкие и темные чело­веческие грехи всего только «безумие забав», прощаемых Богом. Собственного глубочайшего падения Достоевский никогда не забывал и себе не прощал. Но он любил своего преступного героя, этого идейного убийцу, этого русского ницшеанца до Ницше, все же косвенно причастного к под­лому подпольному коллективу, к величайшему из всех зол.

*

Лебезятников хоть и витал в облаках социалистических мечтаний, но старался в жизненном обиходе соблюдать все правила коммунистической морали, что и превращало его окончательно из человека в ходячую теорию. Но Лужину де­ла не было ни до какой морали, он действовал согласно своим расчетам и корыстным инстинктам. В нем, по крайней мере, проявляли себя железные законы земного существования и для него таким образом тянулась жизни нить. А самое глав­ное, по Достоевскому, это жить, во что бы то ни стало жить непосредственной жизнью. Тогда все еще поправимо, и сегод­няшний торгаш может из злого животного обратиться в че­ловека. Только самый процесс такого обращения ненадежен и длителен. Словом «Улита едет, когда-то будет», а пока что, Лужину очень хотелось отомстить Раскольникову за свое про­валившееся жениховство. Для достижения цели он придумал довольно верный способ: подсунуть незаметно сторублевую ассигнацию Соне в карман и потом на поминках при всех, в особенности при Раскольникове, обвинить беззащитную де­вушку в воровстве. Так он и сделал. Однако на этот раз судь­ба поступила с ним немилостиво. Подвернувшийся на беду Лебезятников, хотя и был подслеповат, но проделку Лужина подметил и даже успел разглядеть злосчастную сторублевую бумажку. — «Я видел, видел/ — кричал и подтверждал Лебе­зятников. — И хоть это против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули/ Только я-то дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули/ В дверях проща­ясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другой, левой, вы и положили ей тихонько в кар­ман бумажку. Я видел, видел».