Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Да, минута признания настала/ «Вдруг он побледнел, встал со стула, посмотрел на Соню и, ничего не выговорив, пересел машинально на ее постель. Эта минута была ужасно похожа, в его ощущении, на ту, когда он стоял за старухой, уже высвободив из под петли топор, и почувствовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять более». Убивающий ближнего одновременно в плане духовном убивает себя. В неотвратимую минуту признания Раскольников снова ощу­тил это. Лезвие, теперь уже нездешнего оружия смерти, снова глянуло ему прямо в глаза, совсем как в то мгнове­ние, когда с размаха ударил он ростовщицу обухом топора по темени.

Признаваться перед кем бы то ни было в своем кро­вавом злодеянии значить умирать душевно, не испытывая при этом малейшей надежды на возможность духовного об­новления: прежде чем воскреснуть, надо пройти через отча­яние умирания. А старуха мстила за себя, ея ненавистная тень проскользнула между Раскольниковым и Соней.

«Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить, и сам не. понимал того, что те­перь с ним делалось». Но в глубине его натуры все пришло в движение, его внутренняя внерассудочная воля действо­вала за него. Эта воля отожествилась с Соней и как бы стала ею. Соня «тихо подошла к нему, села на постель и ждала, не сводя с него глаз. «— Вот что Соня (он вдруг отчего-то улыбнулся, как-то бледно и бессильно, секунды на две), — помнишь ты, что я вчера хотел тебе сказать?.. Я сказал, уходя, что может быть, прощаюсь с тобою навсегда, но что если приду сегодня, то скажу тебе... кто убил Лизавету».

«Она вдруг задрожала всем телом».

Она почувствовала, что он скажет и сердцем знала, что вот сию минуту она станет жертвой закланной, что с нею сейчас повторится нечто подобное тому, что произошло с Лизаветой.

«— Так вы это в самом деле вчера... — с трудом про­шептала она. — Так как же вы про это знаете?»...

«Он обернулся к ней и пристально, пристально посмо­трел на нее. — Угадай, — проговорил он с прежнею искривлен­ной и бессильной улыбкой.

Точно конвульсия пробежала по всему ее телу».

Раскольников ничего не говорит прямо, лишь взглядом давая ощутить и постичь внутреннему существу Сони то, что еще не дошло до ее внешних чувств и рассудка. «Ведь не могла же она, — замечает Достоевский, — сказать напри­мер, что она что-нибудь в этом роде предчувствовала? А между тем теперь только что он сказал ей это, ей вдруг и показалось, что и действительно она как-будто это самое и предчувствовала.

Так не можешь угадать — кто? — спросил он вдруг, с тем ощущением как бы бросался вниз с колокольни.

Н-нет, чуть слышно прошептала Соня.

Погляди-ка хорошенько.

И как только он сказал это, опять одно прежнее, зна­комое ощущение оледенило вдруг его душу: он смотрел на нее и вдруг в ее лице как бы увидел лицо Лизаветы. Он ярко запомнил выражение лица Лизаветы, когда он при­ближался к ней тогда с топором, а она отходила от него к стене выставив вперед руку, с совершенно детским испу­гом в лице, точь-в-точь как маленькие дети, когда они вдруг начинают чего-нибудь пугаться, смотрят неподвижно и беспокойно на пугающий их предмет, отстраняются на­зад, и, протягивая вперед рученку, готовятся заплакать. По­чти то же самое случилось теперь и с Соней: также бессиль­но, с тем же испугом, смотрела она на него несколько вре­мени, и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть уперлась ему пальцами в грудь и медленно стала подни­маться с кровати, все более и более от него отстраняясь, и все неподвижнее становился ее взгляд на него. Ужас ее вдруг сообщился и ему: точно такой же испуг показался и в его лице, точно так же и он стал смотреть на нее, почти даже с той же детской улыбкой». (Выделено мной. — Г. М.).