Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

По-Достоевскому действительность неправдоподобнее и фантастичнее всякой фантастики, а Россия — страна неогра­ниченных возможностей, в ней все, что угодно, может про­изойти. Раздраженная и возмущенная Катерина Ивановна, обращаясь только к Раскольникову, «полушепотом спешила излить перед ним, все накопившиеся в ней чувства и всё спра­ведливое негодование свое на неудавшиеся поминки», а по­том почти во всеуслышание стала делать иронические, обид­ные для гостей замечания. В особенности доставалось квар­тирной хозяйке, сидевшей за столом рядом с Катериной Ива­новной, уже открыто кивавшей на нее Раскольникову: — «Смотрите на нее: вытаращила глаза, чувствует что мы о ней говорим, да не может понять, и глаза вылупила. Фу, сова/ ха- ха-ха/ Кхи-кхи-кхи/ И что это она хочет доказать своим чеп­чиком. Кхи-кхи-кхи/ Заметили вы, ей все хочется, чтобы все считали, что она покровительствует и мне честь делает, что присутствует... Смотрите кого она привела: шуты какие-то!

Чумички! Посмотрите на этого с нечистым лицом: это какая- то сопля на двух ногах!»

Скандал начинал разгораться. Ни Амалия Ивановна ни гости не были глухи и вовсе не так решительно ничего не по­нимали, как это казалось Катерине Ивановне. «Красные пят­на на щеках ее рдели все сильнее и сильнее, грудь ее колыха­лась. Еще минута и она уже готова была начать историю». Явившегося на поминки пьяным отставного поручика, в сущ­ности провиантского чиновника, она чуть ли не в глаза наз­вала дураком. «Многие хихикали, многим, видимо, было это приятно. Провиантского стали подталкивать и что-то шеп­тать ему. Их очевидно хотели стравить. — А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, — начал провиантский, — то есть на чей... благародный счет... вы изволили сейчас... А, впрочем, не надо! Вздор! Вдова! Вдовица! Прощаю... Пас! И он стукнул опять водки».

Если история с провиантским, по пьяному его доброду­шию, уладилась, то с Амалией Ивановной дело получилось похуже. Она долго выносила уколы, даже ничем не прикры­тые обиды, но когда Катерина Ивановна «подчеркнула ей, что так как она чумичка, то и не может судить о том, что такое истинное благородство, Амалия Ивановна не снесла и тотчас же заявила, что ее «фатер» аус Берлин буль ошень, ошень важни шеловек и все руки по карман ходиль и все де- лаль этак: пуф! пуф! и чтобы действительнее представить своего фатера, Амалия Ивановна привскочила со стула, за­сунула свои обе руки в карманы, надула щеки и стала изда­вать какие-то неопределенные звуки ртом, похожие на пуф- пуф, при громком хохоте всех жильцов, которые нарочно по­ощряли Амалию Ивановну, предчувствуя схватку. Но этого уже не могла вытерпеть Катерина Ивановна и немедленно, во всеуслышание «отчеканила», что у Амалии Карловны, может никогда и фатера-то не было, а просто Амалия Ивановна — петербургская пьяная чухонка и наверно где-нибудь преж­де в кухарках жила, а пожалуй и того хуже». После этих слов стычка приблизилась к сокрушительной развязке. «Амалия Ивановна покраснела как рак и завизжала». Все же, может быть, дело ограничилось бы одними пререканиями, но Кате­рина Ивановна ядовито заметила, «что отец Амалии Иванов­ны (если только у нее был какой-нибудь отец) наверное ка­кой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вер­нее всего, что и совсем отца не было, потому что еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна. Тут Амалия Ивановна, рассви­репев окончательно и ударяя кулаком по столу, принялась визжать, что она Амаль Иван, а не Людвиговна, что ее фа- тер зваль Иоган и что он буль бурмейстер, а что фатер Кате­рины Ивановны совсем никогда не буль бурмейстер». В от­вет на это Катерина Ивановна пригрозила Амалии Ивановне, что сорвет с нее чепчик и растопчет его ногами. «Услышав это, Амалия Ивановна забегала по комнате, крича изо всех сил, что она хозяйка и чтоб Катерина Ивановна «в сию минут съезжаль с квартир». «Поднялся гам и грохот; дети запла­кали».