Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Словом, простое уголовное преступление так же далеко отстоит от идейного злодеяния, как счастье от несчастья. Убить с голода или даже из жажды присвоить себе чужое достояние — тяжкий человеческий грех, но убить ближнего во имя той или иной теории — чистейший демонизм и одно­временно тягчайшее, почти непоправимое для самого пре­ступника несчастье. И как только Соня, из сбивчивых слов и намеков Раскольникова сердцем угадала, что перед нею не простой уголовный преступник, но особый, непонятный и страшный убийца, «она вдруг точно пронзенная, вздрогнула, вскрикнула и бросилась сама не зная для чего, перед ним на колени. — Что вы, что вы это над собой сделали/ — отчаян­но проговорила она. И вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко, крепко сжала его руками, — нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете — воскликнула она как бы в иступлении»... И вот, кто же прав? Кто стоит бли­же к истине? Моралист ли, холодно, по закону осуждающий грешника, или Соня, позабывшая в первое мгновение о зло­дейски умерщвленных жертвах, но всем своим существом, всей своею натурой, отчаянно, иступленно пожалевшая того, кто духовно погубил себя сам, «так-таки разом ухлопал се­бя навеки». Во всяком случае, для Достоевского там уже нет христианина, где проявляет себя какая бы то ни было мо­раль, в том числе и та, которую почему-то принято называть христианской. Для автора «Преступления и наказания» в Евангелии нет морали, а есть одна любовь, не отменившая, но заменившая собою старозаветные заповеди. Любящему не нужна мораль, любя он уже исполняет заповеди. В пости­жении Достоевского любовь это наше участие «в трапезе Гос­подней». И нельзя одновременно, как говорит апостол, «пить Чашу Господню и чашу бесовскую», «быть участником в тра­пезе Господней и в трапезе бесовской». Перед лицом вечности, нас ожидающей, истинный христианин, не рассуждая, не ду­мая, больше всего жалеет того из всех своих ближних, кто наложил на себя наитягчайшее бремя греха. Чем страшнее преступник, тем он более достоин жалости во Христе. И уже потому это так, что все мы не убиваем других лишь из тру­сости, зато часто, очень часто желаем смерти другим и сле­довательно метафизически убиваем их. Осмелившегося осу­ществить свое греховное желание настигает кара и явный убийца несет ее за себя и за нас — потаённых убийц. Лучше преступление и наказание, чем преступление без наказания, и прав Порфирий Петрович, когда уговаривая Раскольникова добровольно явиться с повинной, внезапно добавляет: «Вас может быть Бог на этом и ждал». В каком-то смысле Рас­кольников Богом избран. Ведь только очень духовно сильно­го человека вводит Бог в искушение и, испытывая, пропуска­ет пройти через все стадии смертного греха. Мистическую необходимость и благодатность кары Раскольников почув­ствовал сам.