Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Иным достался от природы

Инстинкт пророчески слепой.

Они им слышат, чуют воды

И в темной глубине земной.

Одним из этих «иных» был Достоевский. Но здесь под природой он, может быть не совсем по-Тютчевски разумел бы лишь одну натуру человека. Диалектика Достоевского ниче­го общего не имеет с философской. Она во всем совпадает с диалектикой жизни живой, исходит из вдруг и внезапно, из нежданно и негаданно, возникая не из «темной глубины зем­ной», но из темной душевной, человеческой глубины, где рас­положена арена борьбы Бога и диавола. Оттуда доносятся до слуха великого художника не кипение и бурление вод и рас­плавленной лавы, но зов страстей, отзвуки ада и рая. Можно сказать, что для Достоевского душа человека не душевна, а духовна. И давно пора бы перестать говорить и писать о психологии в его творчестве и о нем самом, как о пси­хологе. Ведь он настойчиво и весьма ядовито высме­ивал и психологию и психологов и психиатров. Но, оче­видно, для некоторых философов, богословов и осо­бенно профессоров от литературы закон не писан, или наоборот — слишком уж писан. Дошло до того, что психиатрические «открытия» Фрейда стали применять к Достоевскому и принимать его творчество за какое-то преддверие к фрейдизму. Но об этой феноменальной глупо­сти я поговорю в своем месте особо.

*

Еще до внезапного появления Лужина и за ним Лебезят­никова, скандал на поминках начинал разгораться по вине самой Катерины Ивановны, совершенно больной и раздра­женной невероятным сборищем гостей. Лица более или ме­нее почтенные на ее приглашение не откликнулись. Был тут один услужливый полячок из жильцов Амалии Ивановны, с утра помогавший по хозяйству, «потом один плюгавенький канцелярист без речей, засаленном фраке, в угрях и с против­ным запахом; потом еще один глухой и почти совсем слепой старичок, когда-то служивший в каком-то почтамте и ко­торого кто-то, с незапамятных времен и неизвестно для чего, содержал у Амалии Ивановны. Явился тоже пьяный отстав­ной поручик, в сущности провиантский чиновник, с самым не­приличным и громким хохотом и, «представьте себе», без жилета! Один какой-то сел прямо за стол, даже не поклонив­шись Катерине Ивановне и, наконец, одна личность, за не­имением платья, явилась было в халате, но уж это было до такой степени неприлично, что стараниями Амалии Иванов­ны и полячка успели-таки его вывести... Полячек, впрочем, привел с собою еще каких-то двух других полячков, которые вовсе никогда и не жили у Амалии Ивановны. Все это чрез­вычайно неприятно раздражило Катерину Ивановну».