Кроме таких регулярных бесед, Бирон зондировал почву для инициатив (согласие на выборы саксонского курфюрста Августа в польские короли или предложение о заключении союзного договора с Англией), которые могли бы по той или иной причине быть отклонены, что поставило бы российских дипломатов в неудобное положение. Он информировал собеседника о принятых, но ещё не объявленных решениях — например, о намерении русского правительства заключить торговый договор с Англией или об отправке войск на Рейн в помощь союзной Австрии; разъяснял позицию России по различным вопросам. При этом он в одних случаях подчёркивал, что говорит «от имени государыни» (и даже однажды, как заметил Рондо, в её присутствии за занавесью), в других — что действует исключительно «как друг».[1013]
При посредничестве Бирона проходили невозможные по официальным каналам «негоциации» — к примеру, обсуждение просьбы одолеваемого кредиторами наследника прусского престола (будущего Фридриха II) о секретном займе без ведома его отца-короля. Через саксонского посла кронпринц получил от «верного друга» Бирона три тысячи экю и снова просил в 1739 году уже 20 тысяч талеров, на что Анна потребовала предоставить личное письмо от будущего короля. Фридрих согласился на получение секретного займа через французских банкиров в Пруссии. Бирон даже собирался продать с этой целью свою прусскую «вотчину Биген».[1014]
Поначалу Рондо, как и некоторые другие дипломаты, допускал, что фаворита «задаривают» Пруссия и Австрия, но в дальнейшем имел возможность убедиться, что подарки не могли изменить мнения обер-камергера, когда оно касалось главных задач российской внешней политики. Сам Бирон рассказал английскому дипломату о нескольких попытках Франции подкупить его, чтобы добиться отказа России от союза с Австрией, — через польского посла и через герцога Мекленбургского; в последнем случае в августе 1734 г. ему предлагали миллион пистолей и имение под Страсбургом. Не увенчались успехом и старания английского кабинета и самого Рондо «отговорить» Бирона от войны с Турцией; на все намёки следовал ответ: «Дело зашло так далеко, что всякая попытка затушить его окажется уже позднею». Бирон первым проинформировал австрийского посла о неизбежности войны и необходимости «диверсии» против турок на Балканах.
При отмечавшемся современниками «чрезмерном честолюбии» фаворит осознавал границы своих полномочий. Рондо рассказывал, как, обычно сдержанный, Бирон «вышел из себя» и накричал на австрийского резидента, поспешившего передать в Вену его слова, что Россия не будет настаивать на вступлении австрийских войск в Польшу во время Войны за польское наследство в 1733 г. Свой гнев он объяснил именно торопливостью австрийца, тогда как он, Бирон, в данном случае «высказал скорее воззрения, чем решения государыни».[1015] Фаворит переживал не зря: оплошность могла быть истолкована его противниками как поползновение на прерогативы монарха.
вернуться
1013
См.: Донесения и другие бумаги английских послов, посланников и резидентов при русском дворе с 1728 г. по 1733 г. С. 574; Донесения и другие бумаги английских послов, посланников и резидентов при русском дворе с 1733 по 1736 г. С. 19, 20, 34, 47 50, 61, 64–66, 74, 88, 89, 96, 105, 115, 125, 131, 132, 141, 161, 164, 183, 190, 196, 239, 240, 262, 272, 280, 301, 316, 380, 406, 506, 507, 540; Донесения и другие бумаги английских послов, посланников и резидентов при русском дворе с августа 1736 по декабрь 1739 г. // Сборник РИО. Т. 80. СПб., 1892. С. 17, 87, 88, 253, 416, 417, 459.
вернуться
1014
См.: Белов Е. А. Отношения Фридриха II до вступления его на престол к русскому двору с 1737 по 1740 г. // ДИНр. 1875. № 8. С. 377–380; MacDonogh G. Frederick the Great. A life in deed and letters. N. Y., 1999. P. 111.
вернуться
1015
Донесения и другие бумаги английских послов, посланников и резидентов при русском дворе с 1733 по 1736 г. С. 69–70.
