Избранные труды по русской литературе и филологии

В этом присоединительном и — вся методологическая, да и биографическая, драма автора. Он делает почти в точности то, что несколько лет назад принципиально отвергал, указывая на литературоведческую несостоятельность «метафизического отыскивания первопричин литературной эволюции и самых литературных форм», равно и «анализа произведений с точки зрения классовой идеологии писателя (путь чисто психологический, для которого искусство – самый неподходящий, самый нехарактерный материал)» (ЭОЛ, 432; выделено автором). Теперь он идет по этому пути столь ненавистной формалистам (и ненужной для их задач) каузальности и социальной психологии – и бьет в одну точку: «Сознание своей социальной неполноценности было основным, решающим фактом и фактором в литературной судьбе Полонского. Оно определило своеобразие его поэзии, подсказало ему новые темы и интонации <…>» (с. XII). Между тем об «интонациях», как в узком, так и в более широком смысле, о «лирическом языке» (пусть возникших таким «классовым» или «деклассированным» путем) говорится очень немного и очень упрощенно. Если в статье 1932–1933 гг. шла борьба за возможность говорить об этих материях хотя бы с новым, тяжело осваиваемым акцентом, – поистине борьба за выживание, – то здесь одна-две старающиеся быть энергичными прежней энергией фразы: «В поэзию врываются „низкие“ жанры бытовой лирики – жанры провинциального („мещанского“) и „цыганского“ любовного романса» и т. д. (с. X) – отдают едва ли не (авто)пародией на формализм.

Впрочем, осведомленный читатель имел бы резон счесть всю статью пародированием языка противоположной (по изначальной диспозиции 20‐х гг.) стороны – так могли писать Луначарский, Каменев или Бухарин. Полная определенность априорных идеологических установок «классовой филологии» сочетается с неопределенностью всего того, что связано с конкретным приложением их к историко-литературным фактам. Иначе говоря, неопределенность («идеологический туман», говоря приведенными выше словами позднего Эйхенбаума), столь характерная и для всего последующего советского литературоведения, возникает именно в результате отождествления литературного («внутреннего») и социального («внешнего») контекстов, которое мыслится уже в ранге такой же первичной и вмененной презумпции, что и «классовая борьба». Например: «В обстановке жестокой классовой борьбы, определявшей собою литературные направления шестидесятых и семидесятых годов» <…> (с. XXV) – здесь неясно, о каких, собственно, направлениях идет речь, хотя, конечно, ясно, что автор намеренно не различает понятия «литературное направление» и «общественная тенденция». Не менее характерно продолжение фразы: «<…> Полонский занял ту самую позицию либерала, которую так беспощадно и умно высмеивал Салтыков-Щедрин», – сообщение о позиции кого бы то ни было в качестве либерала не должно быть только информативным, а должно содержать априорную же негативную оценку, с опорой если не на самого Ленина, то на литературный авторитет, официально признаваемый за «революционно-демократический». К этому добавляются стилистические сигналы, перекликающиеся с риторикой советской публицистики и официальной историографии: Полонский – «подголосок Тургенева», «он мечется между Тургеневым и Некрасовым» (там же). Но Эйхенбаум стремится как-то учитывать оттенки и не вовсе подчинять реалии эпохи вмененной схеме – он проводит в печать нечто, что можно при желании счесть добрым словом о либералах пореформенных лет, делая это за счет безжалостной критики своего героя, – лишенного «той твердости, той „программности“, которая была у настоящих, подлинных либералов» (там же).