Избранные труды по русской литературе и филологии

Следующий, но иной опыт состоялся через два года. На сей раз это был опыт слияния с основной массой окружающей литературоведческой продукции – не продвижения своих прежних или новых идей, не примерки чужих, не какой-либо разведки или поисков пространства, места, ниши. Статья «Поэзия Полонского» (вступительная в томе «Библиотеки поэта», ответственным редактором был Тынянов), датированная в книге 6 февраля 1935 г.[682], воспроизводит господствующий тип советского литературоведческого дискурса, сформировавшегося к этому времени, тип, который вскоре претерпел изменения, – в силу изменений в самой официальной идеологии, и перемены видны будут в следующей эйхенбаумовской статье о Полонском (также для «Библиотеки поэта»).

В издании 1935 г. большая часть историко-литературного материала отведена в комментарий, а статья должна показать, как сословно-классовая иерархия, ее исторические изменения управляют литературой и предуказывают поведение поэта. Бытовая эмпирика и личная психология (вплоть до мемуарного признания Полонского о его молодости: «В любви у меня не было счастья») трактуются в том же ключе. Здесь нет ссылок на идеологически канонизированные тексты (тогда же, в 1935 г., они появились в статье о Толстом – см. выше), но «дворянский лагерь», «дворянская партия» фигурируют как полноправные элементы описания не только общественной ситуации и даже не только литературной жизни в целом (как, например, в статьях Л. В. Пумпянского о Тургеневе 1929–1930 гг.), но положения поэтического слова – поэтому речь идет уже и о «дворянских поэтах». Казалось бы, материал давал возможность как-то опереться на ориентиры из области не созданной, но намечавшейся теории «литературного быта» – конечно, опять-таки в порядке не принципиальном, программном, а рабочем, для частного случая. Однако они и вообще почти не использовались в процессе адаптации 30‐х гг., и здесь малозаметны, поскольку практически полностью поглощены «макросоциологическим» подходом, не предусматривавшим переходных ступеней между внешним по отношению к литературе социальным контекстом и ею самой. После форсированной апелляции к социально-историческим обстоятельствам в статье 1932–1933 гг. и предпринятого в ней намеренно резкого, лобового сближения «внешнего» и «внутреннего» контекстов теперь происходит их фактическое отождествление. Вот как это сделано.

Отправной пункт характеристики русской лирики середины XIX в. – фиксация социальных, в некоторой мере и литературно-бытовых, рамок явления: «Новая интимная лирика зародилась не в дворянских кружках и салонах, не в кругах высшей дворянской интеллигенции, а в особой, промежуточной среде, образовавшейся в результате оскудения дворянства, – в захудалой среде замоскворецкого студенчества, в московской литературной богеме». Но сразу далее литературно-бытовой аспект уходит на задний план – тем самым убирается переходная ступень, так что поэт и поэзия оказываются не только жестко, но и непосредственно детерминированы с сословно-классовой стороны: «Эта лирика <…> возникла на основе социальной ущербности, неполноценности, сознание которой определило психику и поведение представителей этого промежуточного, деклассированного слоя» – тут следует решающий шаг: «и создало почву для разработки новых лирических жанров, нового лирического языка» (с. IX–X).